Kelvinistic Harisma
Станислав Лем, Солярис (Solaris, 1961)
Недавно, проводя параллель между Ночнорожденными Селии Фридман и лемовской классикой, я вспомнил, что Солярис у Лема — самый известный роман что на просторах Федеральной Империи и Периферии, что в англосфере. А жаль. И сама-то по себе эта работа у пана Станислава не лучшая (сравнить хотя бы с Непобедимым, Осмотром на месте, Миром на Земле или Фиаско), и две — из трех — ужасающие экранизации, особенно старосоветская от Тарковского, ее дополнительно портят, способствуя жутчайшему перекосу в область не столько психологической, сколько психиатрической драмы с элементами неуклюжего, вынуждающего страдальчески поморщиться любовного романа.
Солярис — не о любви и сексуальной фрустрации, а о Контакте и поисках Бога-неудачника (в русских переводах, восходящих к эре старосоветских гонений на религию, это редко ощущается) в “зеркале для тысячеликого героя”, по раме которого сикось-накось налеплены кальвинистские, то бишь кельвинистские, листовки contre la messe papale.
Увы, дикарски прекрасные пейзажи живого океана, вызывающие немедленную влюбленность (между прочим, в оригинале Солярис наделен женскими коннотациями), и соляристические энциклики бесперечь забиваются половецкими плясками Хари, воссозданной в субстрате нейтринного вихря, по кухне Станции со стопкой приготовленных для разбиения тарелок в руках. При первом чтении Соляриса мне очень хотелось немедленно стукнуть ее, а заодно и Лема, этими тарелками по башке.
По счастью, есть в романе не только беспомощный нытик и бездарный ученый Крис Кельвин, в подметки не годящийся азимовской Сьюзен как психолог, но и, скажем, Сарториус, которому сам Лем, похоже, симпатизирует больше (как и я): он сохраняет достаточное присутствие духа и внутреннюю дисциплину интеллекта, чтобы разработать “средство против бессмертия”.
Get Loaded Dice’s stories in your inbox
Join Medium for free to get updates from this writer.
Другой вопрос, что это решение не более привлекательно, нежели единственный сюжетный ход в арсенале Сергея Лукьяненко — отказ от всемогущества с дальнейшей пересадкой на метро до ипотечной однушки, хотя у Лукьяненко с Лемом общие только инициалы СЛ. Для сравнения, Дрейк Мерлин из И снова завтра, снова завтра Чарльза Шеффилда клонами Анастасии Верлих не прельщается, но и но и поднять на них руку или принудить к самоубийству в пьяном бреду бы не подумал: ему пить нельзя, здоровье на пути в Конец Времен беречь надо. Потому такой субжанр и называется энтропийным романсом.
Знакомство с Лемом начинать данной книгой никому не посоветую, хотя для любого другого автора, особенно из России и стран бывшего Восточного блока, она могла бы стать вершиной творчества.
А у пана Станислава, полимата, философа, мифокласта, насмешника и неутомимого зеркальщика-вентролога бродячих душ людей, чужаков и роботов, это лишь маячок на пути от контактифильного раннего периода коммунистических симпатий (начало и середина 1950-х) к мизантропичному контактифобному позднему, с окончательным отказом от беллетристики (конец 1980-х) в пользу метафикции и дальнейшей пересадкой на поезд обратно в Польшу из венского самоизгнания.
Соляристика, пожалуй, идеально воплощает одну крайне поляризующую черту его характера — Лем считал, например, что вполне представляет себе, о чем дальше поведет речь собеседник, а потому, ценя время (прежде всего свое время), прилагал все усилия, чтобы не дать ему высказаться, и, подобно мэтрам соляристики, а хотя бы и лапотнику Крису Кельвину, начинал беседу сразу с едких филиппик против его предполагаемых воззрений.
Что до Океана, то Лем устами Снаута в одном месте прямо называет его/её слепцом, и немедленно возникает желание провести параллели с неуклюжим гностическим Демиургом вроде Ван-То из Мира в конце времен — «лица, фигуры, которые мы видим, позволяют нам узнавать отдельных индивидуумов», для Океана же «все это прозрачное стекло».
Желание, возможно, и оправданное, но мне кажется, что в биографии Станислава лучшим источником вдохновения для такой аттестации послужит эпизод со старой таксой, жившей у Лемов в краковском доме. Однажды, спускаясь по лестнице (но, в отличие от довольно близкого ему и Океану слепого вавилонского библиотекаря Борхеса, не дойдя еще до Алефа), Лем заглянул в комнату свояченицы, но обнаружил там только старого слепого пса по кличке Бей и погасил свет.
— Я выключил свет, — сообщил он мгновением позже, — чтобы зря не горел.
— Жаль, там ведь Бей, — ответила свояченица.
— Тогда зачем там свет?
— Ну, по вечерам почитать можно.
— Почитать? — удивился вслух Лем. — Как он может читать? Он же слепой!
Можно заметить, что на обложке приведенного тут издания (датского с рисунками Статиса Цемберлидиса) шлем солярианского фантома безошибочно старосоветский, с красными буквами …СР. Пожалуй, это правильное дизайнерское решение: несмотря на прогрессировавшую еще с конца 1950-х у Лема русофобию и на склоки с Тарковским при съемках киноверсии 1972 года разлива, пан Станислав оставался достаточно объективен, чтобы признавать — больше, чем в России, его не почитали (в обоих смыслах слова) нигде.
В письме Славомиру Мрожеку весной 1967-го Лем уныло констатировал:
Я подметил любопытное явление — по некотором размышлении, на собственном примере. Насколько разная судьба у моих книг на Востоке и Западе. На Востоке не тиражи, а море разливанное, из России я получаю хвалебные письма, целые философские трактаты, порою даже неглупые, там меня считают за Мудрого Старца, жизненного авторитета, а зачитанные и потрепанные экземпляры моих книг используют как пособия при изучении польского языка. В Польше все иначе, пророком в своем отечестве у нас никому не быть.
