Raw waspirit
Осиная фабрика Йена Бэнкса — первая книга в его карьере (учитывая обе ипостаси, с инициалом М. и без оного), какую удалось опубликовать,
и это печальное обстоятельство в дальнейшем наложило, да и посейчас накладывает, неизгладимый отпечаток на восприятие автора в Рунете; было оно прежде таким, пожалуй, и в англосфере. Однако за последний десяток лет ситуация несколько выправилась, поскольку подчеркнутый интерес именно к научно-фантастической стороне его творчества и Культуре проявляли такие фигуры всепланетной известности, как Элон Маск, Питер Тиль или Джефф Безос, а Маск даже нарек именами кораблей Культуры, почерпнутыми из работ Бэнкса, свои автономные беспилотные плавучие платформы.
И если при жизни Бэнкса соотношение показателей продаж мейнстримной прозы и романов о Культуре порой достигало совершенно непотребного — 4:1, то к середине 2020-х, декады, ознаменованной ускоряющимся перебором самых различных вариантов дистопийного киберпанка ближнего прицела в реальности, у читателей усилилось стремление разыскать-таки горшочек с цифровым золотом анархокоммунистической гедонистской утопии на конце радуги.
Кроме того, политические взгляды “техномафии PayPal” Нового Позолоченного Века, как правило, диаметрально противоположны господствующему в англосферном фэндоме левачеству (даром что тот же Маск во дни оны спонсировал ослиное крыло штатовской Унипартии), а это открыло адептам воинствующего прогрессивизма дополнительные возможности повысить информированность широкой аудитории об НФ-романах Бэнкса, указывая на примечательные расхождения между представлениями нынешних земных техномагнатов о прекрасном в экономике и политике — и социоКультурными идеалами покойного классика.
Но разве обязательно быть адептом структуры, по соображениям поддержки унаследованного кода называемой Демпартией США, или, говоря шире, приверженцем ультралевых взглядов, чтобы восхищаться небрежной и ослепительной роскошью галактики Культуры, явленной там на самых различных уровнях?
Разумеется, нет. В том и прелесть творчества Бэнкса; уместно также вспомнить, как у авторов, настроенных эгалитарно-меритократически, галактические империи человечества получались убедительными и подкупающе привлекательными в своем вневременном аристократизме, сулящем лучшие перспективы реализации долгосрочных проектов социо- и астроинженерии, нежели бесконечные крысиные бега избирательных циклов какой-нибудь Сверхновой Республики.
А если прежде, чем запрыгнуть с понравившейся девушкой в постель или подбросить ей за кофе раскавыченную цитату из книги или песни, вы начинаете выяснять методом разведки по открытым источникам ее политические вкусы, значит, с вашей страной что-то не в порядке.
Тем не менее Бэнкса русский читатель частенько продолжает воспринимать обитателем мейнстримного гетто, хотя это совершенно неверно; во всяком случае, Бэнкс никогда не предпринимал таких отчаянных, достойных даже неловкой жалости, попыток закрепиться там на ПМЖ, как Муркок или Харрисон, а также некоторые другие нововолнисты и мастера киберпанка. Встречались мне и заданные на вполне серьезных щах еще при жизни Бэнкса вопросы Александру Гузману в духе следующего, от какой-то свежеиспеченной москвички с претензией на интеллектуальность: “а вы у него не пробовали выяснить, зачем он вообще фантастику пишет?”
Ах, невинное летнее дитя!
Осиная фабрика внушила мне сразу по прочтении глубокое, почти физиологическое омерзение, и я классифицировал ее как эпатажный грешок молодости, предположив, что это потребовалось написать ради Культуры — роман послужил “паровозиком, который смог” и вытащил за собой в широкую печать бэнксову фантастику. Впоследствии, приступив к более глубоким раскопкам в архивах британского и вообще англосферного фантастиковедения, я убедился, как прозорлив был тогдашний мой юношеский диагноз из первых принципов, продиктованный органолептическим сопоставлением со Вспомни о Флебе, Последним словом техники и Чертой прикрытия.
Теперь мне известно, что вопрос невинного летнего дитяти Гузману в действительности еще нелепей, чем представлялся сперва.
Разберемся же детальнее в радикальном и обманчивом отличии между хронологией написания произведений Бэнкса раннего периода карьеры и последовательностью их публикации.
Мы оставили юных Бэнкса и Кена Маклеода в Гринокской старшей школе начала 1970-х, на заседаниях литературного кружка под водительством некоей Джоан Вудс. Как указывает биограф Бэнкса Пол Кинкейд, Выбор оружия, к работе над которым Бэнкс приступил в 1973-м, возник из намерения, едва ли порадовавшего бы в наши дни Элона Маска: “снискать морального оправдания космоопере у левых”. Впрочем, произошло то, что обычно и случается с великими книгами: выход за рамки контекста, включая контекст, навязываемый создателем. Если с образом идеального наемника, пожалуй, лучше Бэнкса справились Барри Сэдлер и Тони Робертс (но один из более поздних романов Культуры, возможно, заставит пересмотреть такую оценку), то сконструированная для Закалве и его Афины Паллады — Дизиэт Сма — фоновая вселенная Культуры проявила феноменальный потенциал к дальнейшему развитию, невиданный в англосферной фантастике как бы не со времен Дюниверсума; как уже сказано выше, Культура любима бывает одинаково ультралевыми и теми, кого они всеми фибрами души ненавидят в припадках TDS.
А все потому, что анархическая утопия Бэнкса мыслится возникшей не через революцию, тем паче цветную, но по соглашению (о конференции, положившей начало Культуре, кое-что рассказано в Водородной сонате), и неотъемлемым элементом ее выступает свобода доступа к информации. (“Информация может быть вещественной. Ты себе только представь, а?” — восклицает Майкл Кэрни в Свете Харрисона двадцати лет от роду, в Кембридже, еще не став самым убедительным воплощением безумного ученого во всей англосферной новой космоопере, но безумных ученых в Культуре не бывает, о том заботятся Особые Обстоятельства и автономники.)
От первоначальной структуры Выбора оружия не осталось в финальной версии почти ничего: Бэнкса вдохновляла тогда форма Фортского железнодорожного моста, близ которого он рос, то есть главы должны были располагаться в тематической, а не хронологической последовательности.
Из-за этого у романа возникало две кульминации, и обе — в середине книги.
Хотя Бэнкс предложил роман, написанный в таком ключе, нескольким издателям, рукопись отвергали: не семнадцать раз, как Ташкентского бродягу, но тоже достаточно часто, чтобы задуматься, а тем ли ты занимаешься в литературном кружке — уже не старшей школы, но Стирлингского университета.
“Я хотел стать писателем, поэтому выбрал для изучения английскую литературу, конечно… книги должны были иметь смысл, поэтому — философия; и в этих книгах должны были действовать убедительные персонажи, поэтому — психология”, вспоминал Бэнкс в интервью шотландскому телевидению в 1997-м.
У него спросили: “И как, сработало?”
Бэнкс ответил: “Ой, нет, не думаю”.
Get Loaded Dice’s stories in your inbox
Join Medium for free to get updates from this writer.
Родись он в Старосоветской России или Федеральной Империи Человека, после окончания университета ему бы, вероятно, пришлось подчинить свою деятельность куда более насущным проблемам, чем простые поиски работы не по профилю диплома, а именно: предотвращению срочной армейской службы, отгрызающей в лучшем случае пару лет, в худшем — саму жизнь.
Но поскольку Бэнкс не обязан был решать столь экстремальную задачу,
то подвизался некоторое время помощником специалиста по неразрушающему тестированию материалов в British Steel близ бухты Нигг, на побережье к северу от Инвернесса, на берегах залива Кромарти-Фёрт. Тамошние пейзажи послужили важным источником вдохновения для Осиной фабрики (и нескольких более достойных внимания работ).
В 1977-м он двинулся на юг, в Лондон, для участия в демонстрации, и на некоторое время задержался там у Кена Маклеода, учившегося в магистратуре Брунельского университета, что в Аксбридже; жили они в том, что Маклеод именовал домом с общими удобствами, а Бэнкс — сквотом, в Хэйсе. Концом 1970-х датируется Последнее слово техники, написанное по материалам нескольких зарубежных вылазок, включая путешествие в Америку.
В Техасе, перегоняя ради заработка машину между Вашингтоном и Лос-Анджелесом, Бэнкс увидел местность, где средняя часть хайвея оказалась выжжена, а по обе стороны земля осталась нетронута.
У него возник образ круглого острова, где огонь выжигает растительность, которая, в свою очередь, нуждается в пожаре для освобождения семян; интересно, что один из реальных родов земных растений с такими свойствами называется бэнксией.
По возвращении в Лондон Бэнкс написал Игрока; пылающая срединная полоса стала планетой Эхронедаль, где разыгрывается кульминация романа. И продолжил тщетно рассылать всё написанное издателям.
Окончательно в Лондоне он обосновался в декабре 1979-го, устроившись на скучнейшую бухгалтерскую работу в юридическую фирму Denton, Hall & Burgin с почти двухсотлетней историей. Спустя несколько месяцев туда же нанялся Кен Маклеод, и там же Бэнкс повстречал свою первую супругу Энни Блэкбёрн, секретаршу в одном из офисов компании. К апрелю 1982 года им было совокупно написано более миллиона слов, включая Ташкентского бродягу, но неизменной реакцией издателей оставались отказы.
В предисловии к последнему прижизненному изданию Осиной фабрики (2013) Бэнкс сознается:
Возможно, подумал я, я всё-таки не фантаст. Возможно, мне стоит написать ординарный, скучный, мейнстримный роман… “Осиная фабрика” позволяет увидеть меня в состоянии, когда я отчасти признал поражение, испустил слегка театральный вздох и неохотно отступил от ярких, во всю стену, полотен научной/космической фантастики… унизившись до использования более ограниченной палитры и создав то, что в сравнении с ними покажется миниатюрой.
Следом за двумя черновыми вариантами Осиной фабрики из-под машинки Бэнкса появился роман, который лично я отношу к тройке лучших во всей Культуре, Вспомни о Флебе, но его рассылать по редакциям душевных сил уже не хватило. Вспомни о Флебе вышел из печати лишь пять лет спустя, в 1987-м.
Пол Кинкейд не упустит возможности вступиться за Фабрику, предположив, что “причина, по которой Йену Бэнксу наконец удалось напечататься, совершив прорыв… могла и не иметь ничего общего с тем, научная фантастика им написана или мейнстримная проза, а объясняться иначе: это впервые он дал себе труд поработать над второй черновой версией”. Ага, конечно-конечно. Кинкейд мог и не читать Мир-капкан, но мы-то помним, сколь “благотворно” на карьере Криса Бойса сказалась усиленная редакторская правка в Victor Gollancz.
Кончилось дело тем, что Осиную фабрику приняли к публикации в Macmillan, где (по утверждениям Бэнкса) Хиллари, будущая супруга редактора Джеймса Хэйла, нашла рукопись в стопке работ, присланных без агента, и отнесла своему будущему мужу.
А вот Мэри Пахнос, которая в Macmillan тогда занималась правовыми вопросами, вспоминает, что принёс рукопись Хэйлу не кто иной, как… Джордж Хардинг, барон Хардинг из Пенсхёрста, член Палаты Лордов, писатель и издатель, отвечавший за отдел детективных романов. Быть может, Бэнксу с его левацкими убеждениями не с руки стало признавать решающее для литературной карьеры вмешательство довольно знатного аристократа, внука вице-короля Индии? В конце-то концов, барон Хардинг и в лондонском автобусе-то проехал впервые только на спор.
Обычная формулировка сводится к тому, что Хэйл решил дать книге шанс, но ещё прежде, чем она вышла из печати (16 февраля 1984 года, в тридцатый день рождения Бэнкса), издательство Macmillan уже потратило десять тысяч фунтов на рекламу — заметно выше обычного для дебютного романа, — а права на издание в бумажной обложке были проданы за тридцать тысяч фунтов.
К этому моменту в творческом загашнике Бэнкса помещалось три романа, повесть и несколько рассказов о Культуре, а также работа, которая впоследствии превратится в стоящий особняком роман На темном фоне. И ни одного мейнстримного произведения.
Срединных позиций, по наблюдениям Кинкейда, в отношении Осиной фабрики не занимал никто, книгой либо восхищались, либо ненавидели её.
А мы закончим эту историю цитатой, полезной для читателей, разочаровавшихся в Бэнксе по одной лишь мейнстримной его стороне — такое, увы, несложно.
Она взята из рецензии The Times:
Как литературное произведение “Осиная фабрика” воспаряет, можно сказать, к пределам посредственности. Не исключено, что дурацкая откровенность языка и омерзительность сюжета призваны затронуть сочувствующие струнки у любителей авангарда. А может, это всего лишь розыгрыш с намерением одурачить литературный Лондон и принудить его к восхвалениям кучки мусора?
Надо заметить, сам Бэнкс эту рецензию просто обожал и при каждом удобном случае упоминал в интервью.
