Душа как токен, стейкинг, сжигание душ и другие вопросы бытия

1. Блокчейн для души

Давайте представим, что наша “душа” продолжает своё существование после смерти. Что с ней может происходить? Она может вернуться к прежнему состоянию (тому, в котором пребывало до воплощения в моем теле и сознании), перейти к другому носителю или же перейти в новое состояние.

В такие моменты я жалею, что невозможно внедрить в душу блокчейн. Мы всегда могли бы глянуть в историю и уточнить — где душа была прежде.

2. Soul burning

Если продолжить аналогию с блокчейном, не может ли быть душа неким токеном, который сгорает (burn) после использования, как токены в некоторых системах? Ведь именно с этим актом необратимого уничтожения ценность нашего токена (“души”) возрастает.

3. Майнинг душ

Душа, созданная по подобию блокчейна, во многом объясняет схожесть человеческих существ — алгоритм создания одинаков, чему же тут удивляться.

Остаётся лишь пофантазировать о том, какое вознаграждение получают майнеры наших душ.

4. Стейкинг души

Если мы не можем изменять «душу» (то самое “испарение, одарённое способностью ощущения” по Гераклиту), не значит ли это, что она нам не принадлежит? А если так, то какое право мы имеем на неё после смерти?

Возможно ли, что душа даётся нам во временное пользование (стейкинг) и затем возвращается держателю вместе с наросшими за время пребывания в нашем теле и сознании процентами?

И что же происходит с теми, кто возвращает душу без процентов? А какие коллекторы приходят к тем, кто не отдаёт основной долг — саму душу?

5. Цифровое бессмертие

Давайте проведём эксперимент. За всё время моей жизни обучим нейросеть — на базе всех моих решений нейронка научиться делать то же самое. Затем, после моей физической смерти, нейронную сеть загрузим в мессенджер, где она будет общаться с моими коллегами. Коллеги будут задавать вопросы, как они обычно это делают: описывают ситуацию и просят решения, порой предлагая варианты сами или ожидая их от меня.

Поймут ли коллеги, что я умер, если решения нейронной сети будут приниматься на базе всех моих прежних пожизненных решений? Будут ли эти решения иметь юридическую силу, как если бы их принимал я? Сможет ли сеть принимать решения лучше меня — ведь она будет почти моментально перебирать все множества решений, а не забывать их, как это происходит со мной?

А что, если нейросеть запустят, когда я впаду в кому? Чьи решения будут приниматься, если я очнусь? Мои или алгоритма? А если мои близкие предпочтут решения нейросети моим?

6. Попадут ли богатые в рай

И, конечно же, вопрос богатства. Кто-то сможет загрузить большие данные, оцифровав десятилетия, а кто-то осилит лишь маленький кусочек своей жизни. Кто-то оплатит за хранение на 1000 лет, а кто-то — на 10. Будем ли мы по прежнему равны перед смертью?

7. На 33% меньше страха

Давайте разложим смерть на элементы. Является ли смерть концом для физического тела как совокупности молекул? Да, безусловно. Является ли смерть концом для той субстанции, которую мы называем душой и которая изредка проявляется в виде вселенского гула во время медитаций? Мы этого не знаем.

Является ли смерть концом для мышления как алгоритма перебора и выбора вариантов решений? Как показывает эксперимент в самом начале текста — уже нет или, по крайней мере, спустя какое-то время не будет таковой.

Таким образом, из трёх частей самого себя после смерти мы сохраним одну. Снизит ли это страх смерти на условные 33,33%?

У меня было придумано несколько первых предложений, но ни одно из них не подходит. В любом случае, все эти попытки изобразить из себя Хэма или хотя бы Пелевина слишком смешны. Я сижу в доме, за стеной спят жена и дети, у меня всё прекрасно, а я пытаюсь при помощи маковского приложения iaWriter и стакана вискаря играть в печатную машинку и писателя. Известная игра, которая чаще всего кончается… Чем же она кончается? Стёртыми файлами? Пустыми ледышками фраз, что тают в стакане? Понятия не имею, игра ведь еще не окончена.

Итак, мы говорим про время Б. Самое страшное, что про это время почти нечего сказать. Всё время, в принципе, заключалось в нескольких действиях: ты пьешь или ты не пьешь. Можно ли сказать, что этого времени и вовсе не было? Или же это время настолько вбирает в себя всё остальное, что оно было, а я — нет?

Ладно. Первое предложение должно всех заинтересовать. Второе предложение должно развивать интерес. В третьем… В третьем можно поддать философского взгляду и дальше уже шпарить всевозможную чушь, которая только допустима, потому что иначе уже нельзя, необходимо же распустить это предложение подобно клубку, подобно лепесткам цветка, на котором гадают «любит-не любит», и ни в коем случае не останавливать этого бреда, потому что иначе же критики будут спрашивать, нет, они будут вопрошать…

Бред полнейший. Я не писал уже три или даже четыре года. Возможно, этих лет было раз в десять больше. Или меньше. Вполне возможно, что я не писал лишь три или четыре месяца, хотя я не помню ничего за это время — ведь должен же я был что-то редактировать, если бы что-то написал. Но нет, ничего не было, следовательно, ничего и нет. Поэтому я начну этот рассказ с людей, которых вижу каждое утро при поездке из дома на работу. С бомжей.

%%

Их двое. Его я не вижу совершенно, кроме лишь того, что он вытянут палкой к небу. Она… Блябляблябля… Я даже не могу её описать. Это существо замотано в шапку, в поднятый воротник, в шарф, в изодранную дублёнку, в штаны, в сапоги, и вот она — да, это она — идёт по поселковой дороге, и я, в принципе, в отличие от многих, знаю, понимаю чутьем, куда она, они, это двуглавое существо, держат путь. К магазину.

Вы, конечно, вслед за читателями Венечки, воскликнете: как же так, ведь магазин открывается лишь в десять, ведь нельзя же раньше того купить алкоголя. А я рассмеюсь, рассмеюсь в ваши лица, слегка их заплёвывая — ха!ха!ха!ха! — как смеялся, наверняка, тот же Венечка, потому что на районе магазин начинает продавать алкоголь тогда, когда этого просят алкаши. Если сумеют они прийти в 7:45, значит, так тому и быть, значит, сдвинется часовой пояс и начнут торговать алкашкой в 7:45. Сумеют прийти раньше… Впрочем, раньше я никогда их не видел, следовательно, их и не существует раньше моей поездки, раньше того времени, как я проеду мимо магазина, устеленного стылым металлом, их и нет вовсе.

А я? Когда же я начинаю существовать?

Дальше жизнь алкашки установлена чётко: надо купить бухла, надо купить еды, надо дойти домой, надо выпить, надо уснуть. Понимаю, что где-то промеж всего этого есть и ебля, но этот момент мне даже не хочется воспринимать, не хочется и описывать — потому что снимать с неё эту шапку, эту дублёнку изорванную, изжеванные сапоги, и смотреть что же под ними осталось от человеческого тела — этого совершенно не хочется в этом тексте, поэтому давайте мы это всё пропустим, а сразу перейдем к актуальнейшему эпизоду в жизни каждого алкаша — к первой белочке.

%%

Раскаты этого грома становятся слышны еще в юности. Я лично впервые с белкой столкнулся лет в 20 с небольшим, когда с тяжелого перепоя, лежа в одиночестве в съемной хрущёвке, вдруг осознал, что за спиной у меня сидит кто-то тёмный и не даёт мне ни вздохнуть, ни повернуться, ни даже пёрнуть, хотя это, возможно, разрядило бы обстановку.

Затем горячка приходит к нам в виде манящего, просто изнуряющего желания умереть. Боже, какое счастье, что у нас не Америка, Боже, храни Русь святую, ибо свободное хранение оружия могло бы выкосить, наверное, треть всего мыслящего и дышащего алкоголем населения!.. Ведь с пониманием того, что этому (алкоголю) не будет ни края, ни конца каждый из нас испытывал желание прекратить эту вечную горячку, обрушить этот коридор, закрыть эту дверь, чтобы никто — ни одна душа — не просочилась, не проникла внутрь, но нет, нет, ни в коем случае — ведь в десять утра (самый край, можно и раньше найти) открываются магазины и ещё 12 часов будут они продавать алкоголь, и мы сможем затариться, а если кто-то и не успеет, то всегда есть бары 24 часа, а там-то можно догнаться, пусть и не самым кошерным бухлом, но всё-таки можно не останавливаться, можно пить, пить, пить, пить.

%%

Интересно, а в этом времени, во времени Б. — есть ли движение? Ну то есть, оно вообще двигается? Ведь, как ни крути, время должно двигаться. Хоть по кругу, как на циферблатах, хоть по прямой, как на цифровых часах. Странно, что “циферблат” дословно — лист с цифрами. И цифровые часы, в сущности, то же самое. То есть ничего и не изменилось с тех пор, как пропали круги, нарезанные на 12 частей, с указателями, что вечно возвращаются на одно и то же место. Просто лист с цифрами.

Вернемся к вопросу. Или, пожалуй, вернемся к еще раннему — к первому предложению. На самом деле, у меня их сотни, тысячи. Вот давайте вместе глянем:

Она присела на качели, зная, что дочери уже нет.
Мы стояли в серой комнате полицейского участка и глядели друг на друга.
Я всегда старался как можно быстрее уйти.
Это началось с первого мертвого котенка, которого я увидел на подъеме улицы Чернышевского.

Я пишу эти фразы лежа. Стараюсь не менять положения, потому что всегда есть риск потерять нужное состояние. В алкоголе ты всегда вынужден балансировать. Держать баланс между трезвостью и опьянением, между уходом в тотальный умат и сильным закосом, между одним напитком и другим. И так до тех пор, пока баланс не застынет между алкоголем и твоим талантом.

Фу, воскликнут тут конечно же читатели, что за пафос, к чему он, к чему? Знаете, я вам расскажу.

%%

Жил-был мальчик, который полюбил девочку. И он все ходил кругами возле неё (как представил “ходил кругами возле” — самому смешно стало), кружил он, короче, а как только решался заговорить о любви, так сразу себя и прерывал. Слишком уж пафосными казались ему слова о любви в 21 веке. Какая тут любовь, когда кругом постмодерн и ирония. Так, в итоге, и не сказал ничего. А девочка уехала в другой город, где вышла замуж за чиновника-олигарха. Или наоборот. Как-то так.

Не бойтесь пафоса, потому что у нас больше ничего не осталось, кроме как преувеличенного желания жить, которое , в сущности, тоже очень пафосно. Не бойтесь стать жертвами иронии, потому что ирония пуста и бесплодна без того, над чем она потешается. Не бойтесь, если не можете в двух словах рассказать что-либо, потому что придуркам не понять ни в двух, ни в двухсот двух. Ничего не бойтесь.

Лучше выпейте.

%%

Когда я был маленьким, то клялся сам себе, что никогда не буду пить. На фоне отца, бухого 80% времени, что я помню из детства, подобные клятвы были не сложными. Самое страшное, что спустя десятилетия, я понимаю — зачем он пил. И еще страшнее: у меня есть мысль, что это знание придумал за меня алкоголь. Придумал и заставил поверить в то, что это истина. Которая сами знаете где.

%%

Давайте я вернусь к двум героям, точнее, к полутора — потому что одну я показал, а второго сам не увидел и даже не думаю прояснять его лик, кроме того, что он тёмен.

На днях я видел как гребут они, эти алкаши, снег возле магазина, видимо, зарабатывая себе на бухло. Насколько честным и быстрым показался мне этот образ: алкашка и её спутник работают, чтобы тут же получить свою дозу. Они не придумывают миллионы действий, которыми ограничены мы:
- не работают месяц, чтобы получить зарплату
- не лицемерничают во время совещаний
- не ходят на родительские собрания
- не занимаются домашними делами
- не едут домой через ашан,

чтобы там купить себе изысканный виски с дымчатыми нотками, а потом уже нахерачиться им дома.

Они (алкаши с лопатами) напрямую подключены к этому бледному пламени, которое сжигает миллионы по всей этой территории, и пока мы разыгрываем падэдэ перед бутылкой Гленморанжа в Алкодьюти, обсуждая с продавцом его (Гленморанжа) букет, они просто отгребают снег, получают чекушку или поллитру и пьют тут же, не отходя от кассы и не приходя в себя. Их баланс гораздо гармоничнее, чем у большинства, тем они и вызывают восхищение. А где восхищение, там и зависть, и гнев, и презрение. Вся жизнь их посвящена только одному божеству и поэтому, как всякий фанатик, алкаш достоин страха. И поклонения.

%%

Самое страшное в алкоголе — невозможность определить где ты находишься на этой шкале. Ты все еще на 5,5% или уже все 40%? А если ты уже на сорока, то каковы твои шансы вернуться к стартовым пять и пять? Можешь ли ты вернуться? Есть ли куда возвращаться?

Отец пил потому, что не понимал куда жить. Он создал бизнес, который приносил деньги, вырастил сына, который уехал в другой город, и теперь устремился к третьему лозунгу — «посадить печень». Строить бизнес в 10 раз круче ему то ли не хотелось, то ли не умелось вовсе. Блядство тоже приедается, а больше никаких особенных интересов у него и не было (кроме постоянного, жгучего интереса ко всему новому).

Возможно, именно алкоголь позволяет воспринимать мир каждый раз заново. Не зря же говорят, что хороший запой и выход из него похож на смерть и воскрешение. «Встань, человек, и иди», — сказал Христос. Может, Лазарь был не мертв, а мертвецки пьян? Может, Иисус не воскрешал его, а похмелял? И, может, отец мой лежал на диване и ожидал того, кто придёт и скажет ему «Иди», и, надеюсь, он услышал эти слова перед смертью.

%%

Не мне вам рассказывать с чего это начинается. И не я, видимо, далеко не я, смогу рассказать о том, чем это кончается. Но давайте, подобно альтер эго героя Венички, давайте же попробуем прочертить эту линию на веленевой бумаге, хотя я даже и представления не имею, что это за велень такая и из чего её делают и как она выглядит.

Давайте по оси ординат отложим время в годах, в начальном этапе установив 16 лет, а в конце… А кто ж его знает, сколько там в конце. По оси игрека мы будем отмечать алкоголь в чистых граммах, потребляемый мной ежегодно. И что же… Что же мы выявим, наблюдая за этой кривой? Только лишь то, что я ни черта не помню, да то, что я никогда в жизни не смогу перевести всё то, что выпил, в граммы (или даже литры) чистого алкоголя. Как можно определить дозировку в трехлитровой банке самогона, украденной из погреба бабки? Как можно, к примеру, вспомнить, сколько алкоголя было в так называемой водке Keglevich, почему-то отдававшей черной смородиной, которую мы пили в конце 90-х? Сколько было выпито пива? Сколько было выпито виски, джина, джина 50% и порой даже 60%, вина сухого (это при попытках завязать, конечно же, есть такая методика. Однажды я подставил в эту формулу «сухое вино вместо жидкого виски» другой вид опьянения — к примеру, давайте героиновому нарколыге травку вместо герыча и он, конечно же, завяжет, несомненнннннно! — и понял, что это никогда не сработает. И оно не сработало. Оно никогда не срабатывает).

§§§

Конечно же, есть еще кодировка. Да, вы знаете, можно закодироваться. Да, алкашей кодируют, вы же в курсе. Да, кодировка нам поможет. Кстати, есть ли сейчас та жесточайшая кодировка, которую испытал мой отец и огромная часть мужиков в его поколении — когда их глаза тухли и они начинали делать хоть что-то вместо привычного упражнения со стаканом для сухожилий правой руки, хоть что-то, лишь бы что-то делать, и многие, многие, многие поднимались, потому что падать уже было некуда, вариантов немного, они поднимались, у них всё налаживалось, всё вставало на свои места, жена-дети-новые друзья, новая жизнь, а потом — БАХ!

И они слетали. Боже, как они слетали. Как падшие ангелы они рушились оземь круглосуточных киосков, еще продававших в то время водяру, или же круглосуточных баров, тут уж кто куда поднялся. И они слетали. Как резьба на бутылках, которую слишком туго затянули, а потом ещё поддали. И ещё. И они слетали. Как рушатся вышки от зарядов, заложенных в их основание, так и эти вчерашние колоссы, складывались сами в себя, в своё же прошлое, и становились теми, кем они были всю эту жизнь — алкашами. Просто они временно побыли в другом мире, а теперь пришла пора возвращаться. И они слетались на родину, как птицы, дебильные эти утки из года в год возвращаются на одно и то же место, хотя уже вокруг лесного озера понастроили псевдоэлитные микрорайоны с названиями “жэка голубые горы”, хотя уже и озеро превратилось в загаженный строительными отходами пруд, хотя уже…

А они слетали. Падали камнем на родной берег, ожидая от него давнего кайфа, не знаю, чего уж там ждут утки, но алкаши ждали одного — кайфа, легкого или тяжелого, но этого алкоольного прихода, который совершенн особенн, вы же проверяли его. уже на себе — вот эти запблушившиеся пальцы, этот легкий разбег в мяслых который начинает проявляться, а потом вдруг отходит, будто бы заявляя «всё нормально, чувак, не сссы, всёё норм», а потом вам становится уже просто плевать, просто не до того, и даже стук в дверь вашего кабинета (боже, как такое возможно — у алкаша типа еня есть совй вкабинет!) и вот вы уже ничего не поинмает, просот мололител поклавишампонимангиячто еще немного и вас не станет, вас прросто не будет, вот это вот алкоголь, вот чт о он делает с нами.

И они слетали, выжидая именно этого. Врезались в бетонный парапет запоя — чёрного, жёсточайшего прихода. Как авто без тормозов влетали они в эту железобетонную опору на скорости в 100, а кто и — 150.

%%

я готов вам посочувствовать, но свой алкоголь в вашу пользу я не пожертвую

%%

Бывают и вечера, подобные сегодняшнему. Когда ты вчера выпил, нормально так, ощутимо, но и не настолько, чтобы утром быть мёртвым, быть обнулённым. И вот к вечеру ты понимаешь, что пить не хочешь. Нет желания. И ты, счастливый, стараешься как можно быстрее проскочить прилавки с бухлом, щедро развалившие свои этикетки по полкам, хватаешь что-то из списка продуктов, присланного женой, падаешь в машину, едешь домой, запрещая себе по пути любые остановки, приходишь, плотно ужинаешь, напиваешься минералки до отрыжки, смотришь сериал, играешь в игры, играешь с детьми, меняешь давно перегоревшие лампочки в детской и в спальне, и, наконец, выдохшийся от внезапной смены, от этой нежданной трезвости, ложишься спать. И внутри тебя сидит только один страх… Нет, вернее, сразу два. «Неужели я так и буду жить — всегда трезвый»//«Неужели я завтра напьюсь». И засыпаешь.

Утром ты бодр, ты дышишь энергией, ты удивляешь жену и сам удивляешься себе, и двигаешь горы, и разгребаешь кучу задач, которые хотел решить еще в прошлом месяце, и уже планируешь поездку с семьей в лучший отель на берегу самого теплого моря, и так длится до тех пор, пока ты не заходишь на бизнес-ланч в соседний с офисом ресторан, не видишь на настольной картонке призыв «два по цене одного», не заказываешь один (только в обед, к вечеру я уже буду как стекло, к тому же всё равно за руль) и уже по пути домой привычно тормозишь у алкодьюти (только портвейн, пару бокалов перед сном под мягкую классику), а к полуночи бутылка уже закончена и ты урывками мыслей понимаешь, что надо было брать виски, но куда уж там — пора ложиться спать.

%%

Эта круговерть и составляет жизнь. «Сначала ты пьешь, чтобы что-нибудь случилось, а потом ты пьешь из-за того что случилось». Буковски. Согласен. А вот с этим «чтобы стать алкашом, нужно очень сильно постараться» — не согласен. Не надо стараться. Ты просто пьешь, пьешь, пьешь, умираешь с похмелья и продолжаешь пить, скучаешь и пьешь, веселишься и пьешь, работаешь и пьешь, трахаешься и пьешь, играешь с детьми и пьешь. Вот и вся блядская стратегия.

%%

Однажды я чуть не утопил тачку по пьяни. Загнал её в сугроб прямо на берегу Казанки. К счастью, мартовский сугроб оказался непроходим для приземистой фордовской фиесты. Наутро, когда товарищ на полноприводной ниве вытаскивал меня, я подошёл к талому льду и увидел чёрную весеннюю воду. Да, там был пологий берег, да, я бы не утонул, но тачку я бы утопил влёгкую. Думаете, после этого я заявил «завязываю»? Или, подобно моему отцу, написал записку «Я больше не буду пить алкоголь»? О нет, я уже не был настолько наивен, как он. Я всё это уже видел. Я уже не верил словам алкаша, даже если этим алкашом являлся я сам. Я просто продолжил пить.

§§§

Однажды по пьяни я упал спиной на стекло ростом с меня. Стена в офисном здании состояла из огромных кусков стекла два на два. Я продавил его насквозь и рухнул. Мне повезло, что я выдавил всё стекло сразу, а не нижний кусок, подставив самого себя под верхние килограммы стекла. Мне очень повезло, что я проделал этот трюк на первом этаже, а не на третьем — где и был наш офис, в котором я нажрался (да, там тоже были эти ебаные стёкла, как же я ненавидел их жар в летние похмельные утра).

Какое решение я принял после этого? После того, как отдал почти три косаря за замену этого стекла? Правильно. Я принял решение никогда не пить в офисах. Только дома или в предназначенных для этого местах. Конечно же, впоследствии я не раз нарушал это правило (кто же поверит алкашу, даже он сам не верит себе).

%%

Однажды, напившись в одиночестве дешёвого коньяка, я пошёл спать. Квартирка, которую я снимал, была мелкой хрущёвкой где-то на Губкина, и все звуки, что издавали соседи, были моими звуками. Подозреваю, что я, тихо пьющий и черкающий сине-белые рисунки на обрывках черновиков, был самым тихим.

А, может, именно я и был самым громким из этого всего фона — из их вечных переругиваний, из телефонных звонков, из будильников (боже, как я ненавидел это зудение из-за стены), из их смываний говна в дребезжащих унитазах, из этого вечного утреннего дебильно-позитивного цоканья каблуков по бетону подъезда. Да, именно я и был из них самый громкий — в два-три часа ночи я ставил стакан на стол, хватал ручку и начинал рисовать. Мои звуки являлись им среди снов постоянным шорохом штриха, который закрашивает еще один день их жизни.

Ближе к пяти, когда на улицы с жужжанием выходили снегоуборочные машины, а под окном начинал скрестись дворник, я ложился спать. Однажды я лёг и ощутил, что за спиной сидит кто-то. Это было существо, которое я не мог увидеть, а мог лишь почувствовать. Кто-то тёмный, каменисто-тяжкий, уселся на край моей постели и просто сидел. Ему даже не нужно было дышать, не нужно было думать — оно просто сидело и смотрело на меня. А я боялся повернуться, боялся открыть глаза и увидеть его. Так я и уснул.

Утром я встал и пошёл за пивом.

%%

Наверное, стоит рассказать вам еще одну пьяную историю. Или еще десяток. Или вы можете рассказать мне сотню своих историй. Но и прелесть, и ужас, и сходство всех пьяных историй в том, что мы их почти не помним. Как будто бы их и не было. Как будто бы этого времени и не существовало. А если этого времени не было совсем, то где в это время были мы?

Время вышвырнуло нас из своего дома, а мы стоим, наливаемся пойлом, ожидая, когда ему это всё надоест и оно опять откроет дверь. И мы войдем и спросим: “есть что выпить?”

Всё в мире, кажется, поделено надвое: женщина и мужчина, Солнце и Луна, день и ночь, Дионис и Аполлон, добро и зло, т.д и т.п.

Вы можете попытаться разбить этот довод наличием хотя бы… ЛГБТ, но, уверяю вас, — это та же разделённость на пары, та же дихотомия, лишь произведённая от предыдущей парной концепции «м — ж».

Казалось бы, чтобы познать что-либо сложное, нужно разъять его на части и затем судить о каждой из этих частей. Именно это толкает нас на вечное дробление. Но познание частей по отдельности не даст нам суждения о целом предмете. Найдя разбросанные куски грузовика, неандерталец вряд ли сможет составить понимание современного автомобиля.

Дело даже не в том, что разделяя мир на части (Солнце-Луна, мужчина-женщина, добро-зло, бог-дьявол), мы не видим оттенков промеж этих состояний. Между черным и белым мы не видим десятки цветов, между Луной и Солнцем становятся незаметны звёзды, а все состояния между мужчиной и женщиной хочется привести к единому знаменателю. Но это не самое страшное.

Разделяя реальность надвое (или на любое количество частей), мы делаем невозможным её познание в совокупности. Ведь для познания Луны необходимо знать об отраженном свете Солнца, для понимания себя как мужчины нужно познать в себе женщину, да и познание Бога невозможно без узнавания Дьявола. И лишь отмахнувшись от этой двойственности, пройдя сквозь неё, можно понять истину. Раздирая — исключительно в целях познания! — собственную душу на куски, мы никогда в жизни не сумеем собрать её воедино.

Почему Бог перестал говорить с людьми так, как это было раньше? Казалось бы, судя по численности населения, Бог должен сейчас вещать едва ли не на каждом углу. Ведь если полторы-две тысячи лет назад на Земле жило 500 миллионов человек, имея при этом десятки святых, то сейчас, при 7 миллиардах живущих на планете, мы должны слушать тысячи, десятки тысяч святых и преподобных.

Давайте рассмотрим святого прошлых времен. Что он делал? По сути, внятно формировал некие суждения и доносил их до окружающих. Если им эти суждения «заходили», то они несли святому еду и дары. Если мысли святого не находили отклика, то… В лучшем случае, его избегали, высылали из общины, в худшем — забрасывали камнями.

Ничего не напоминает? Человек говорит о том, что у него на душе, и, если это откликается у других, ему дают позитивный ответ. Разве это не схема тех, кто сейчас пытается в десятках социальных сетей формировать то, как нам одеваться, что нам есть, как вести себя в любых ситуациях. В ответ эти миллионы блогеров получают лайки. Если их принципы не находят ответа в обществе, то их ждёт «изгнание» (никто не замечает посредственного блогера), или «побивание камнями» (дизлайки, баны, вплоть до выпиливания из соцсетей).

Вы скажете, что это натяжка, перебор. Но давайте я вам расскажу одну историю. В христианстве есть понятие «первородного греха». Вкратце она звучит так — Адам совершил грех и с тех пор на человечестве, на каждом из людей, включая появившихся на свет младенцев, лежит грех. Математики бы сказали — «по принципу транзитивности». Еще раз — в рамках христианства мы греховны от рождения. И задача христианина — избавляться от этого греха. В деталях я могу ошибаться, но принцип вот такой.

Так вот, это понятие пришло в христианство только в… пятом веке нашей эры. Еще раз — спустя пятьсот лет от рождения Христа. Эту концепцию закрепили на одном из Вселенских соборов (аналог нынешних Давосов и проч.). Более того, концепция первородного греха «конкурировала» с другой, более гуманистичной, как сказали бы мы сегодня. В рамках этой, второй парадигмы, первородный грех был лишь дурным примером, данным Адамом, что никак не влекло переход греховности на всех потомков Адама. Первую концепцию продвигали блаженные Августин и Иероним, вторую — Пелагий. Но у него, возможно, не хватило ярости, жесткости, упертости в своих идеях или же ресурсов в виде поддержки других епископов. В итоге, победила парадигма Августина. Про Августина человечество в итоге знает очень много, а у Пелагия неизвестен даже год и место смерти.

Только представьте себе: полторы тысячи лет человечество ощущает себя греховным, несёт на себе страшную печать «первородного» греха, лишь потому, что в пятом веке эта концепция получила больше поддержки. Крестовые войны и инквизиция, раскол и реформация, расизм и фашизм, психотерапевты и психопаты — всё это возникло лишь потому, что кто-то когда-то сумел очень хорошо продвинуть «первородный грех» и обеспечить ему нужную PR-поддержку.

Но вернемся к нашим святым. Среди миллионов своих соотечественников они немногие умели:
а) внятно формулировать свои мысли, суждения,
б) доносить их до десятков (сотен, тысяч, далее — везде) соплеменников.

Другие этого не умели или же не хотели, или не имели ресурсов для должного продвижения. Не являлись ли тогдашние святые некими редкими всплесками социальной мутации? Были ли святые новацией на ветках социальной эволюции, сумев закрепить свой «ген святости», позволяющий самостоятельно формировать суждения о Боге, жизни и смерти?

И не являются ли миллионы блогеров, научно-популярных просветителей, предпринимателей, да и тех же священников, в конце концов, лишь потомками первых социальных мутантов — святых, блаженных и юродивых, готовых кричать о своих впечатлениях на каждом перекрестке? Не схожа ли попытка продвигать учение о «дырявом кишечнике» или концепцию «пассивного инвестирования» с продвижением учения о «первородном грехе»?

Профессиональные редакторы знают несколько методов, которые помогают быстро привести нечитабельный “кирпич” в приличную форму. Чтобы исправить текст объемом в 3–5 страниц А4 за 15 минут, достаточно следовать этому чек-листу.

Внешний вид

1. Цепляющий заголовок привлекает внимание и побуждает кликнуть на него (см. текст на Медиуме “Пять секретов хорошего заголовка”).
2. Текст разбит на абзацы, которые позволяют легко и быстро охватить важные блоки. Один абзац — одна мысль.
3. Смысловые блоки снабжены говорящими и привлекательными подзаголовками.

Еще больше про гигиену текста у Максима Ильяхова.

Иллюстрации

1. В тексте есть иллюстрации, которые подходят по смыслу.
2. Иллюстрацией может быть не только фото — помните о схемах, графиках и диаграммах.
3. Фотографии не стоковые, не первые выбранные из поиска, а действительно интересные.
4. Иллюстрации снабжены понятными и простыми подписями.

Грамотность

В тексте нет орфографических и грамматических ошибок. Быстро проверить текст можно в сервисе Text.ru.

Смысл

Самая сложная часть оценки:)

1. В начале текста расположен емкий и информативный абзац. Журналисты называют его «лид» — в нём резюмируется смысл статьи или закладывается интрига.
2. Логика текста — смысловые блоки должны развивать основную мысль текста, не перескакивать с места на место, вести читателя.
3. От простого к сложному — не стоит сразу погружать читателя в профильные аббревиатуры.

Нужны хорошие тексты, презентации или видео для сложных товаров или услуг? Зайдите на www.gstory.ru.

Мы создаём контент для IT и фармацевтики, промышленных и финансовых компаний. Если о вашем товаре или услуге невозможно рассказать в двух словах, мы расскажем о нём в хороших текстах!

Писать об успехах горазды все, а вот о неудачах как-то не очень. Тем не менее, после проекта, который крайне неприятно завершился для нас в прошлом году, я решил поделиться несколькими соображениями.

Пишу их, в первую очередь для себя, а также для копирайтеров и клиентов, которые запускают большие и сложные проекты.

Дано

Федеральная компания по производству и продаже запорной арматуры. Если упростить — делают и производят краны и сопутствующие товары для включения-выключения газов и жидкостей. Ассортимент — не малый, но и не сказать, что гигантский, порядка 100–150 основных позиций. Цель клиента — получить уникальные тексты, написанные доступным, но и не обыденным языком по всем позициям, а также по категориям, в которые эти позиции объединяются.

Мы составили контент-план на все тексты, прописали техусловия по текстам, запланировали интервью и… поехали.

Ошибка 1: коммуникация на старте

Переговоры вели с руководителем по маркетингу, а информацию «снимали» в интервью с инженеров. В итоге я беседовал с маркетологом, а авторы — с инженерами. Противоречие номер один: люди из маркетинга умеют говорить про фитинги и контроллеры давления просто и со вкусом. Инженеры же рассказывают очень сухо и опираясь только на параметры. К тому же, инженеры на предприятии — весьма занятые люди. В итоге то инженер не может уделить нам время, то автор не въезжает в специфику. Инженеры скидывают автору брошюры, состоящие из технических данных и фото.

Как было нужно: сейчас я бы посадил автора на совместное интервью с маркетологом, чтобы у писателя возникло общее понимание о проекте. Отчет по интервью с инженером требовал бы в качестве тезисов и расшифровок, а не в формате «поговорили, вроде я понял».

Ошибка 2: коммуникация в процессе

После интервью мы начали писать тексты по разделам. Написали один раздел, порядка 10 текстов. Отправили клиенту. Молчание. Написали ещё один, опять отправили и опять — тишина. Лишь после того, как мы написали более 80% всех текстов, маркетолог написал мне «С текстами беда, инженеры плачут». Автор накосячил на уровне понимания, ориентируясь на скупые слова инженеров и брошюр, а его ошибки не отловили на раннем этапе.

Как было нужно: брать клиента «за жабры» на всех более-менее значимых этапах. Написали три первые статьи — отправили на обратную связь. Ждём реакции. Нет реакции — дальше не двигаемся. Написали раздел — ждём реакции. И так далее. Возможно, это сдвинет срок сдачи проекта, но в данном случае как раз сроки клиента и не заботили.

Ошибка 3: как бы для красоты

Добавил этот пункт, чтобы список смотрелся круче:) На самом деле, ключевых ошибок именно две. И их нам хватило с лихвой, чтобы слететь с проекта. Аванс пришлось возвращать, извинения клиенту — приносить.

Резюме для клиентов и авторов

1. Начинайте с малого. Какими бы классными не казались вам подрядчики, сколько бы рекомендаций не стояло за их спиной — попросите один текст. Или тезисы для статьи. Или набросок дизайна. Платите по этапам — пусть это и заморочней для вашей бухгалтерии.
2. Поддерживайте коммуникацию, определив центры ответственности. В больших компаниях текст заказывает один человек, комментирует другой, а принимает третий (пятый-седьмой). Ситуация становится еще веселей, если пишутся кейсы — тогда в тексте возникает уже две стороны согласования. При таких цепочках сроки ползут беспощадно, и это нужно закладывать в самом начале или на первом тексте (см. совет выше).

Чуть не забыл ссылку — Контент-бюро «Хорошая история»

(и, да, мы по прежнему пишем тексты, но уже с учетом совершенных ошибок;)

— Сможете из этого сделать… вот это? — она протянула вначале флешку, потом бумажку.
 — Что? — звукорежиссер взял в руки листок, развернул. Бросилось в глаза «Маша, я люблю тебя, ты моя самая любимая, всю жизнь я…» — Что это?
 — Это текст. Его надо… Как вы это называете? Озвучить?
 — Начитать, в смысле? Какой голос нужен — мужской, женский?
 — Нет-нет, что вы! — замахала руками. — Голос… там. На флешке Вот из него. Мне говорили, так делают. Чтобы, вот, текст — и его, значит, голосом.

Когда она ушла, звукореж вставил флешку. Семь или восемь коротеньких аудиозаписей из ватсапа. Включил первую: «Маша, сегодня буду поздно». Следующая: «Маша, не жди меня — на работе завал». Другая: «Маша, у меня срочный вызов». И ещё: «Маша, сегодня вряд ли приеду, на работе просто ужас»… «Маша, меня точно не будет»…

Когда она вернулась через пару дней, по прежнему глядя смущённо, он протянул ей ту же флешку. Женщина потянулась, а потом вдруг застыла:

— А вы… Можете мне этот файл… в ватсап скинуть? Чтобы я…
 — Чтобы слушали с мобильника? — она кивнула, выдавив подобие несмелой улыбки.
 — Конечно, диктуйте номер.

Никогда не думал, что влюблюсь в мусульманку. Юбка до пят, идёт-метёт, тонкие руки, и кофе в Макдональдсе. Если вы не в курсе, то многие романы начинаются в Маке, потому что где же ещё, кроме как в Мак, объединяющем богатых и нищих, на лексусах и приорах, маку без разницы кому продавать, поэтому почему бы и нет, я встретил её именно в маке, а она встретила меня чуть позже — на парковке мака.

Знаете, что меня уложило в пятки к ней, заставило умоститься под ноги её, прижаться к чреслам её, хотя она и долго сопротивлялась? Она сидела в машине, наверняка подаренной мужем с бородой, возможно, вторая жена, потому что мы же толерантны, мы не замечаем, как умирают люди поблизости, зато легко видим, как пидарасят именно нас, и вот она сидела за рулем, чашка кофе перед работой или после детского сада, и она вдруг высунулась из окна, смерила меня взглядом, словно бы платок позволял сделать измерение это точным до нанометра, и спросила:

— Угостите меня сигаретой?

Я аж поперхнулся. Вот реально, что бы вы мне ни говорили про толерантность, неоднократно помянутую, но я просто задохнулся дымом мальборо, потому что одно дело — я, человек под сорок, вот только недавно проводивший на другую сторону реки отца, а тут вдруг — она, в длинных одеждах, волосы прикрыты, хотя выбивается клок, вроде бы рыжий, каштан, наверное, и просит сигарету, и это похоже, будто ко мне подходит ребёнок, и просит купить выпить, ссылаясь на неизвестного друга. Я вздохнул ещё раз и понял, что вполне способен протянуть ей пачку, чтобы она выбрала сигарету.

Понимаете ведь, что с возрастом число таких приключений падает неимоверно? То, что в 20–25 казалось нормой — например, встретить девушку, которая продаёт билеты на тусовку эзотериков, и уйти с ней к ней — в 40 становится почти невозможным. И потому, да потому-то и возраст — возраст на вырост, враст, дрозд, возрос, уроборос сам пожирает себя с возрастом, дайте ему сорок лет, он начнёт с хвоста и кончит головой — да потому-то мы и перебираем эти два слога — взр-взр — как заклинанье, чтобы извинить себя перед реальностью за такую скучную жизнь, за жизнь, в которой из приключений остались только покупки, поёбки, поездки.

Знаю, я уверен, кто-то ведь скажет, что нет, нет и ещё раз нет, что есть в жизни и другие приключения, кто-то вообще триатлоном увлёкся, да так и не вылезает из спортзалов-бассиков, бреет башку налысо, чтоб обтекание или сопротивление воздуха, или что там ещё улучшить, а кто-то тащится от поиска новых баб, но это болезные, пиздострадальцы, аналоги героиновых нариков, которые считают, что лучше уж погибать с музыкой, от разрыва сердца, но — на очередной бабе. Не хочу. Не хочу так. А как ты хочешь, спросят?

(Вот к кому бы мне обращаться? Веничка вон мог у ангелов спросить, а у кого же мне спрашивать, если ангелы все пошли в рекламе нижнего белья сниматься?)

А как ты хочешь — спросят меня неведомые энергетические субстанции (НЭС). А я отвечу, что вообще не хочу. Не хочу умирать, вот и всё, хочу жить вечно, потому что безсмертие — единственно кайфовая цель, которой можно только и желать, и все верования, все эти кружения посолонь и по-как-там-ещё, все коммунизмы — поиск, поиск, поиск, поиск, поиск. Ишь ты чего хочешь, отвечу я же сам же себе, потому что НЭСы херово отвечают или же я их плохо слышу, потому что клавиши трещат от моих чрезбуквенных переборов. Даже так — ишь ты чего хочешь! Тело ведь для того и даётся, чтобы вернуть его по истечении гарантийного срока. А с душой сам будешь разбираться. Вот тебе и безсмертие, формально. Но ведь только лишь формально, а не реально. Поэтому-то вот такие, как она — рыжие, красивые, с глазами как у N., хотя и не такими, конечно же, нет, нет, никто и никогда в мире не имел таких же прекрасных глаз, — такие тоже идут в религию, потому что хочется же хоть как-то к вечной жизни прислониться, потому что жалко же терять свою красоту только лишь потому, что нет ничего больше, должно же что-то да быть!

— Не ожидал, — я протянул ей пачку Мальборо.

Она вытянула руку, пальцы тонкие, худые, бледные, кончиками влезли внутрь укрытия, выбрали там жертву, вытянули её на свет, поднесли к глазам, разглядывая с интересом.

— Вы ведь не курите, — полуспросил-полузаявил я.
 — Не курю, — согласилась она медовым голосом, пролитым по кожаному салону авто.
 — Тогда вам вот это пригодится, — я нырнул в карман, выудил оттуда зажигалку.

Она так долго разглядывала маленькую чёрную коробочку, что я успел зацепиться за её чёрные ресницы, которые явно были увеличенными, нарощенными, именно поэтому хотелось взглянуть ей именно в глаза, словно бы и ресницы, и одежда лишь скрывают её, оттого делая ещё более желанной, ещё более странной, необычной, нежданной, неразгаданной. Внезапно ресницы затрепетали, запрыгали мелким битом, и она заплакала.

— Оу! — всё, что я сумел выдавить из себя. — Не плачь… те.

А потом сделал то, что, наверное, должен был делать не я, не так, не здесь — коснулся её руки, до сих пор вывешенной сквозь окно, а она не отдёрнула пальцы, тонкие, но не худые, тонкие, словно бы струйки сигаретного дыма женских сигарет.

Она всё же отвернулась, выдернула откуда-то из недр салфетку, быстро и аккуратно приложила к глазам. Секунды хватило, чтобы оглядеть себя в зеркале заднего вида, затем она повернулась ко мне:

— Спасибо. Спасибо вам. Я, наверное, пока не готова, чтобы закурить, — и вернула мне сигарету, и кивнула ещё раз, благодаря. — Хорошего вам дня.
 — Не грустите, — сказал я, принимая свой ядовитый дар обратно. — Не грустите, потому что от этого вы становитесь ещё красивей, и я ещё больше влюбляюсь в вас.

Она дёрнулась от последней фразы. Ресницы взметнуло ветром удивленья. Она раскрыла рот, словно раздумывая о новых словах, которые бы… Что-то она хотела сказать, но затем лишь покачала головой, кивнула головой, повернулась головой и медленно подала машину вперёд, к выезду с парковки.

Я остался стоять, держа в одной руке зажжённую сигарету, в другой — её, так и не прикуренную, лишь чуть примятую.

— Слышь, друг, сигареты не будет? — тут же нарисовался желающий.

Я мотнул головой, поспешно убирая предмет, который так долго держали её пальцы, в глубину кармана, подальше от этих взглядов, от любого палева, лишь бы не увидели, не узнали, что так бывает, что такое всё-таки случается, видишь, видишь, прямо здесь и сейчас это происходит — влюбляешься в человека, которого видишь впервые и даже неизвестно, увидишь ли вновь.

ноябрь 2017

– Я сам из Сибири, – и тут же зачастил слышанными, но всё равно неведомыми названьями, – Абакан, Хакасия. Страна ста озёр.

В руках парень держал барабан, по типу того, на каком в Тунисе наигрывали в отеле, изображая африканские танцы. Потёртая мембрана, серая в центре, ближе к ободу становилась чёрной.

– Играешь? – кивнул в сторону барабана.

– А, ну да, ну да, – автостопщик опять запустил слова суетной дробью, – Хип-хоп там, рэгги, короче, я за русский хип-хоп болею.

– Ммм… А я на варгане играю… Играл.

– Ништяк, ништяк, – закивал стоппер.

Пока обгоняли фуру, молчали.

– Я, когда помоложе был, пол-Европы так проехал, и по России тоже немало.

– Ништяк… – опять кивает, – А я вот иду, всё смотрю – где воды набрать, да что-то нет ничего – ни ручьёв, ни родников. Так что иду пока.

Еще одна пауза.

– А что там, в Хакасии? Клёво?

– Ништяк там, ништяк, – озёра, травы, воздух. Домой еду, лечиться буду, а то пока в Москве залегал – заболел, – и опять закивал головой, обмотанной трикотажной маской в узорах и капюшоном, – В Москве вписался, короче, к товарищу, а он, оказывается, в телеке целиком. Такой ватный стал… Он мне флейту подарил, я на ней как играть начал, так и вижу – как этот товарищ со своей подругой спят. Не трахаются, не, тут всё ровно, а именно — спят. По жизни. Я ему флейту скорей скинул и бежать. Меня тоже типа в телек звали, но я лучше так. Надо спасаться, это верней.

– От чего спасаться?

Стопщик словно выжидал вопроса:

– Ну а как же – от мира надо идти. В Москве пока жил – шум, гул постоянно, на уши давит, на мозг. Только уходить. Уходить надо. Вот я и иду.

Мимо просипела фура.

– Тут, правда, тоже гул, но я пока иду – я песни придумываю, короче, наигрываю так потихоньку, пою. Ништяк. В маску вон лаванды набрызгал, – он приподнял пальцем ткань, – чтоб смогом поменьше дышать.

Вместе с автостопщиком в машину, и вправду, вошёл новый запах. А, может, известный, да позабытый уже? Запах, смешанный из трав и асфальта, из лаванда и мирра, из гашиша и пота, из ветров — северо-восточных и южных, западных и просто восточных, которые треплют тебя, пока идёшь вдоль обочины, впадая в транс от движения сквозь пустоту. Ведь доезжал же раньше и до Москвы, и обратно, и Казань-Челны трассу едва ли не с закрытыми глазами, а уж когда вспомнил о том, как рванул из Берлина до Амстердама… Самый долгий маршрут, вместо 8 часов – 26 полных, сутки, с долгой остановкой в Бельгии, в Брюсселе, нет, НАТО не видел, только турецкий квартал, где пили мутную раку, часа три, а потом кто-то приехал, довёз до границы, а там уже какая-то женщина довезла до Амстера.

… – А дома подлечусь и опять поеду. Или в лес уйду. К монахам. Потому что привязывает всё. Ватным сразу становишься. Вот и товарищ в Москве… – опять замотал головой. – Нет, бежать, только бежать, в дороге можно спасаться.

Захотел спросить — не из «бегунов» ли, но уже близилась развязка, мне налево, через дачи, а тебе лучше здесь встать, тут фуры со всех направлений на восток выводят, так что давай, хорошей дороги, Бог в помощь, ништяк, ништяк, путаница в ремне, вылез.

А я двинулся дальше, надо отвезти качели на дачу, и вот еще – столик, два сборных стула, OBI уж, ездили туда на днях, светильник, ещё так, по мелочи, бренчит в багажнике. Чуть попозже, когда потеплеет, буду приезжать с работы, садиться на лавку, открывать с шипением пиво и ждать. Чего? А Бог его знает. Ждать чего – то. Интересно, а на озёрах Хакасии тише, чем на даче, к которой уже вплотную подбирается трасса? Наверняка.

Приехал, поставил, разложил всё по местам. На даче было неуютно – пахло зимней сыростью, да прелыми осенними листьями. Прошёлся по участку. Всё, как и год назад – тут копать, там разобрать. Вытащил старый табурет, уселся перед домиком. Задумался — не собрать ли стулья. А ведь вот так и привязываешься. Или привязывают? Вначале через машину, потом – квартира, совместные походы по магазинам, дети, дача, земля… И никогда в жизни не увидать мне ни озёр Хакасии, ни тайгу, ни даже Урала того же, потому что пора возвращаться домой, по пути еще – продукты, аптека, памперсы не забыть забрать из интернет-магазина, заказ второй день там лежит… Со вздохом уселся в машину, закурил и поехал. Домой.

По пути предсказуемо попал в пробку — районы устремились в Казань на выходной. Перещёлкивал радиостанции (чушь, старье, реклама, болтовня) и вдруг – на противоположной стороне трассы – барабан, маска, рюкзак, идёт, подпрыгивает, в Сибирь, в свою страну ста озёр.

Час прошёл, а его так никто и не подобрал. А ему же до ночи надо было попасть в Мензелинск, он сам сказал, что из Челнов фуры на Екат не ходят. И воды у него нет. Какие тут родники, кругом одна пашня, бензоколонки или мотели с громадными парковками для дальнобоев. Так и будет идти до ночи. А где остановится? Палатки у него нет, рюкзак слишком маленький. А что если?..

В конце концов – когда ещё? Прикинул: в кармане лежит пятёрка наликом, на карте ещё тысяч двадцать. Должно хватить и туда, и даже обратно. А там – озёра. Какие-то – минеральные, какие-то – просто чёрные. Лес. Тишина. Сто лет ведь мечтал.

Я загудел, передвинулся в правый ряд, уходя ближе к круговой развязке. Ещё и ещё. Да пусти ты, шкода, какая тебе разница когда ты попадёшь в эту долбаную икею, часом раньше, часом позже?! Кое-как продрался через забитые ряды, ушёл на разворот. Быстрее. Быстрее. Ещё быстрее.

Выскочил возле заправки, вбежал, швырнул пару сотенных бумажек, сгрёб две бутылки воды, шоколадку. На вечер хватит, если что – ещё остановимся, перекусим, уже за Татарстаном, на пути к Уралу. А там — завтра к ночи наверняка будем у подножья гор, смотреть, как закат на них разбрасывает тени. Быстрее.

Отъехал и помчался, газуя, объезжая – лишь бы успеть, лишь бы не подобрали. Вот здесь он шёл…

Я вышел из машины. Пусто. Никого. Вот только что ведь здесь был. Вот ведь как. Я чертыхнулся. Вот она, привязка – пока про эти дурацкие продукты думал, свобода-то и ушла. Уехала. Проводника нет, а одному ехать – совсем уж идиотизм. Пнул в сердцах камушки, проследил их пыльную траекторию.

Внизу, под отвалом дорожных камней, сидел он. И барабанил, и что-то напевал, и двигался в ритм, закрыв глаза. Вот же он. Просто из-за гула машин я его не слышу, а он меня – из-за музыки. У всех свои шумы.

Я спустился. Дотронулся до его плеча:

– Какие там, говоришь, озёра есть?

Казань, май 2017

– Что это вообще такое — припеваючи?
– А?
– Ну вот ты говоришь — живут при-пе-ваючи. А как это? Что-то я не слышу, чтобы они песни пели какие-то, — с этими словами Кир выразительно глянул наверх.

Мышь проследила его взгляд, но тут же вернулась к работе: на коленях лежала рубашка, которую он порвал вечером, пытаясь пролезть в узкую щель.

Кир вымахал за последний год, и Мышь, его мать, порой задумывалась — а сколько ещё времени пройдёт, прежде чем сын покинет дом в поисках лучших мест. Лазить по щелям, пытаясь добыть хоть немного еды, уж точно не для него. Вон какой вырос.

Посмотрела на Кира и усмехнулась. В отца пошёл. Тот, конечно, скотина был редкостная, но за Кира ему спасибо.

– Слышь, ма? — Кир потянулся к потолку, подставляя ухо. Мышь прислушалась. Мягкий топот, опять тишина. Похоже, кто-то сверху прошёлся в войлочных тапках.

– Ходят. И не поют ни фига! Так что нет, не права ты, ма, — Кир вскочил с постели, задел, поймал и тут же вернул пошатнувшийся стул. — Живут мелкой жизнью. Ничего они не получили. Откуда бы им и знать-то про другую, про хорошую жизнь, вот ты задумайся? Деду сто лет скоро, Бабка его тоже полудохлая! Ничо уж не понимают!..

Кир мог долго так говорить. Уверять её и себя, что ничего не случилось. И все вокруг, мол, не лучше живут. А у них жизнь нормальная, пусть и в маленькой комнатушке, зато в своей, не съемная какая-нибудь, не ипотека даже. И будут ещё времена…

Иногда она находила в его словах утешение, сладкое, как тягучий плавленый сыр. Она даже надеялась, что уж хотя бы для него, Кира, что-то да сложится. Не так, как у неё самой.

Мышь сделала несколько последних стежков, осмотрела рубашку и кинула Киру.

– Надевай, — а сама стала укладывать иголку с нитками в ящичек, выдвинутый прежде из-под кровати.
– Спасибо, ма, — Кир оделся.

В комнатном полумраке его глаза угольно поблескивали. «Собрался куда-то опять», — подумала Мышь, тут же машинально кивнула на его «Ма, я скоро!», выслушала за дверью легкий, почти летящий перебор шагов.

Уселась на стул. Как же так получилось? И, главное, — почему? Всё должно было сложиться иначе. Мышь вспомнила — вот она выбегает, рывок через комнату, прыжок на стол, взмах. Яйцо должно было покатиться, удариться об пол, а потом Крис, отец Кира, собирает золотые осколки. Всё. И они живут припеваючи. Такой был план, и никаких накладок.

Кроме одной — яйцо было настолько тяжелым, что даже хлёсткий удар хвоста не сдвинул его с места. Мышь поёжилась, вспоминая боль, резкой искрой перелетевшей от хвоста к копчику. Ей тогда едва-едва хватило сил, чтобы, получив веником по хребту, убраться прочь. Хорошо еще, что Дед ничего потяжелей не ухватил.

Так яйцо осталось у Деда с Бабкой. Крис через какое-то время свалил, стащив попутно всё, что она, Мышь, сумела натаскать за несколько лет. А у неё родился Кир.

Тут Мышь улыбнулась сама себе. Кир — её радость. Плевать, что ничего не вышло, плевать на Криса, на всё плевать. Главное — сын.

Она прислушалась к тихим шагам наверху. Продав яйцо, Дед с Бабкой перестали побираться, наняли врачей и теперь живут — опять же в сравнении с ней самой — в самом деле припеваючи. Она своими глазами видела, как забит их холодильник, да и запахи порой в подпол доносились донельзя соблазнительные.

А ей осталось только сидеть и ждать сына. Или же того момента, когда он придёт и сообщит, что уходит на поиски лучшей жизни. Мышь была готова к этому и уже отгрустила внутри, а потому отнеслась бы к такому решению Кира с некоторой радостью — возможно, у него что-то получится.

Легкая, быстрая поступь сына — «моя походка!» горделиво подумалось — и вот он уже в комнате. Вбежал, нервно повёл носом по запахам. Что-то прячет за спиной.

— Мама! Сегодня у нас будет царский ужин!

Мышь улыбнулась:

— Что принёс?

Сын гордо вытащил лапки из-за спины. Там он прятал три боба.

— Вот! Бобы! Самые настоящие! Сваришь нам суп?

Мышь подошла ближе, вгляделась в принесённую добычу. Бобы как-то странно сверкали, переливались в мутном свете лампочки, напоминая о чём-то позабытом, но, в конце концов, бобы — они всегда и есть бобы, что же тут такого. Никакого волшебства.

Эх, если б она тогда сумела сдвинуть это яйцо… Она вздохнула, улыбнулась сыну и понесла бобы к их маленькой плите. Сегодня у них будет самый настоящий суп.

Май 2017, Казань