Селестиа. Моё имя Селестиа. Его мне дала при рождении мама, которая сходила с ума от французских романов. Я же за столько лет жизни так и не свыклась с этим чужеродным, как мне всегда казалось, именем. Мама. Почему-то во время паники или беды мы чаще взываем не к отцам, не к детям, не к любимым и даже не к богу, а к "маме". Но я вспомнила о маме вдруг, в тот ничем непримечательный момент, когда поднималась по трапу самолёта. Что есть, то есть: я гораздо реже общаюсь с мамой, чем поднимаюсь в небо...

Спокойная музыка в наушниках - всё, что мне нужно во время полёта, чтобы немного передохнуть и собраться с мыслями перед выступлением на очередной конференции. Обычно я не засыпаю в самолёте, но накопившаяся за последние недели усталость дала о себе знать.

Очнулась я внезапно, - от чудовищной тряски, как в минуты сильнейшей турбулентности. Многоголосый шум паники разрезал чеканящий голос командира корабля "все на пол, все на пол, все на пол…".

"Ну вот, это случится и со мной…", - подумала я, не раз во время перелётов размышляя о чувствах и переживаниях пассажиров за секунды до авиакатастрофы. В тот миг я впервые в жизни поняла: оцепенеть от ужаса - не оборот речи, а сковывающий каждую мышцу физический паралич.

Как ни пыталась я пошевелиться, тело не слушалось, глаза не открывались, а в голове молнией пронеслось: "Лучше не открывать глаза, тогда не так страшно". Молодой человек, сидящий в соседнем кресле, несколько долгих секунд пытался растолкать меня, но тело не откликалось ни на один сигнал - ни извне, ни снаружи. И тем не менее в эти секунды я слышала абсолютно всё, происходящее вокруг меня, и с невероятной чёткостью: нервозные всхлипывания пассажиров, тескты молитв на разных языках, вскрики, панику в салоне, призывы команды воздушного судна… Это была абсолютная, максимальная реалистичность момента.

Внезапно в моей голове зазвучал металлический, волевой голос: "Хочешь, чтобы всё поменялось, - открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой. Открой. Открой…".

Из последних сил сконцентрировавшись, я невероятным усилием воли разомкнула веки, пошевелила рукой и дёрнулась вперёд, стукнувшись головой об откидной столик. И в эту секунду всё поменялось. Произошла резкая смена картинки - как будто переключили какой-то тумблер. Как будто я была героем блокбастера, которого режиссёр-фантаст одним движением камеры переместил из измерения, где царит хаос, в мир привычного ритма жизни.

Всё ещё с панически бьющимся сердцем я оглядывалась по сторонам: молодой человек справа спокойно читает журнал, пассажиры спят или спокойно переговариваются, стюард стоит у одного из кресел, напоминая пассажирам застегнуть ремни кресел — самолёт, очевидно, шёл на снижение. Ещё через пару минут капитан корабля будничным голосом объявил заход на посадку.

"Температура воздуха в пункте назначения 25 градусов Цельсия, время 12 часов. Благодарим вас за выбор нашей авиакомпании. Командир корабля и экипаж прощаются с вами". На мгновение меня укололо это слово - "прощаются", но я мотнула головой, смахнув наваждение.

"Всё хорошо. Всё обошлось. Это был просто дурной сон. Надо позвонить маме. В этот раз надо сделать над собой усилие, помириться…".

Посреди небольшого парка стояла женщина. Она часто приходила сюда и долго стояла, склонив голову. Подойдя поближе, можно было заметить, что она плачет. Плачет, не сводя взора с белого прямоугольника камня, на котором мягким шрифтом выбито имя, через чёрточку — две даты и чуть ниже коротенькая фраза, ничего не значащая для непосвящённого наблюдателя: "Поднялась в небо, чтобы не вернуться".

Селестиа. Её имя было Селестия — ”небесная" в переводе с французского. Оно значилось в списках рейса, потерпевшего крушение весной.

Мистер Крот был, в сущности, неплохой человек. Может быть, даже лучше некоторых, но уж точно – не хуже. А то, что был он слаб характером, вовсе не его вина. В самом деле, разве можно быть повинным в том, что господь не наделил тебя силой воли. А без силы воли прижать собственное малодушие, как блоху к ногтю, не выйдет. Нет, тут с чем родился – тому и радуйся, тем и пользуйся, уж будь любезен.

И Мистер Крот пользовался, и даже, когда мимо церкви проходить доводилось, в благодарностях за свою находчивость молитовку нашёптывал. Хотя так далеко он почти никогда не захаживал – нога, как говорится, споткнётся, а голове достанется. Поэтому нацеплял обычно Мистер Крот на переносицу два чёрных круглешка с металлической перемычкой, сжимал в морщинистом кулаке белую тросточку и, коли погода была добрая, шёл по аллее до ближайшей незанятой скамеечки.

На голове его неизменно красовался невесть где найденный потёртый, но всё ещё крепенький цилиндр. К слову сказать, нехитрые ассоциации при виде цилиндра да чёрных очков и дали местным мальчишкам повод прозвать почтенного джентльмена "Мистером Кротом". Но тот не обижался, вовсе нет: что ж в этом плохого, это даже и хорошо.

“У каждого свои забавы, свои секретики”, - беззлобно бормотал он себе под нос, покуда плёлся к скамье, старательно и даже несколько демонстративно прощупывая тростью знакомую дорожку. На скамье он обычно просиживал часа три-четыре до обеда, радуясь и благодарно кивая, когда в стоящий вверх тормашками цилиндр забрасывали монеты сердобольные прохожие.

Положением своим Мистер Крот был доволен. И не только в копеечке лишней дело, но и в том ещё, что не положено незрячему примечать дурное, несправедливое, а значит, и решения непростые принимать не приходится. Никто не ждёт от слепого, что тот вступится за малóго, которому хулиганы щелбанов надавали ради забавы. Или парнишка, например, в щенка из рогатки целится – разве можно на такое спокойно смотреть? Но коли видишь, то того и гляди решишь ввязаться, помочь слабому, а там и самому не дай бог достанется. А коли не ввяжешься – пальцем ткнут, позором заклеймят, стыдить по гроб жизни будут. А так спрятался за очками, палочкой подбоченился, немощью своей прикрылся и никаких к тебе претензий, уж будь покоен.

Но всё же была история, о которой Мистер Крот вспоминать лишний раз никак не хотел, ой как неуютно ему всегда делалось от таких воспоминаний, а до сих пор картинка та стоит перед глазами. Цыганка заезжая у дороги напротив с её фокусами дешёвенькими, платками пестрющими да подолами многослойными вытянула всё из бедной старушки. Всё, вплоть до золотого колечка обручального. Потом повернулась в его сторону, зыркнула прямо в чёрные стекляшки, ухмыльнулась нахально, будто насквозь всего увидела, и прочь пошла. А старушка присела на другой краешек скамейки и тихонько заплакала.

И будь Мистер Крот человеком злым, чёрствым, не протянул бы бедняжке своего цилиндрика. Да разве его это вина, что не возместишь ей теперь самого дорого напоминания о покойном муже. Нет, не его это вина, ей богу не его. А то, что слаб он характером, так то природа так распорядилась – то, почитай, не порок, а недуг. Похлеще слепоты.

Он наконец-то шёл правильной дорогой. Теперь он это чувствовал наверняка всеми фибрами своей измученной долгими переходами души. Зрение с возрастом подводило его, но интуиция – никогда.
Никто и не скажет, сколько прошло времени с тех пор, как он ушёл из дома и забыл путь обратно. Ясно одно – это было много месяцев назад. Он скитался и по лесным тропам, ночуя во мху, и по широким шоссе, то горячим от полуденного летнего солнца, то мокрым от проливных осенних дождей. Временами он давал себе передышку под козырьками остановок или навесами придорожных кафе.
Где-то его встречали по-дружески, приглашая в дом и давая ночлег, но чаще прогоняли. Порой удавалось прибиться к себе подобным, но они не были дружелюбны, в их глазах жила затаённая обида и отчаяние. В целом он был абсолютно одинок в своих странствиях, пытаясь изо всех сил удержать ту цепочку ускользающих воспоминаний, сотканную из звуков и запахов, которые – он чувствовал – когда-то приведут его обратно к дому.
Женщина. Её мягкие и ласковые руки, пахнущие молоком, крепко прижимали его к себе всякий раз, когда он появлялся на пороге. Маленькая девочка. Её звонкий смех и мятный аромат крепче других вплёлся в воспоминания. Был ещё мужчина. От него в памяти остался запах смолы и желание держаться на расстоянии, как с незнакомцами, от которых можно ожидать всякого. Он помнил, что жил с ними с самого детства. Точнее, он не помнил времени, когда бы жил без них.
И был у него самый главный ориентир. Летними вечерами, озвученными стрекотанием кузнечиков и зависающими в полёте бражниками, воздух наполнялся сладкой пыльцой от полупрозрачных бутонов неизвестных ему цветов. Цветы распускались лишь с наступлением сумерек, но их пыльца сразу разносилась повсюду, она щекотала нос и одновременно усыпляла. Множество раз он пытался уловить в воздухе этот неповторимый аромат. Множество раз ему казалось, что он взял верный след, но снова попадал не туда. Лишь один единственный раз он почувствовал, что не ошибся. В этот раз. Он почти перешёл на бег, боясь, что запах смешается с сотнями других и ускользнёт навсегда. Но с каждым шагом всё отчётливее слышал его – слышал запах своего дома.

Исхудавший и измученный долгими переходами кот проскользнул в неосвещённый двор дома и, обессиленный, лёг под скамейку, прямо рядом с клумбой полупрозрачных, неизвестных ему цветов. Началось новое лето. Он вернулся домой. По крайней мере, ему хотелось так думать.

"Please, give me a little time. I’ll return here in a couple of minutes" - с акцентом произнесла молодая женщина, незаметно для остальных туристов обращаясь к гиду.
Хотя бы несколько минут ей хотелось побыть наедине с собой, не делить ни с кем необычайную красоту этого места. Посещение заповедника считалось самым интересным пунктом экскурсионной программы, но никакие рассказы не шли в сравнение с тем чувством, что разворачивалось в душе при интимном соприкосновении с удивительной природой Австралии.
Девушка придержала рукой живот и сделала несколько жадных, глубоких вдохов. Древний эвкалиптовый лес, казалось, дышал с ней в унисон, наполняя своим могуществом и силой, заставляя поверить в единство человека и природы, но одновременно – и в непререкаемую власть природы над человеком. Николь сделала пару шагов вглубь, но непривычно глубокое дыхание и насыщенный дурманящими запахами воздух дали о себе знать. Голова закружилась, девушка оступилась и, не удержав равновесие, упала в густую траву.
"Господи, только бы ничего серьёзного", - подумала она, медленно и осторожно поднимаясь, стараясь восстановить дыхание и успокоить выбитое из нормального ритма сердце.
Внезапно небольшое, но яркое пятнышко, просвечивающее сквозь зелёные стебли, привлекло её внимание. Николь аккуратно продвинулись вперёд, боясь вспугнуть, как ей сперва показалось, невесомую бабочку, на мгновение застывшую на растении.
К её изумлению, бабочка оказалась миниатюрным – не более 2 сантиметров в длину – цветком, как две капли воды похожим на точёный силуэт уточки с мягким фиолетовым клювом и заострёнными крыльями. "Уточка" парила над своим невысоким хрупким стеблем и словно пыталась оторваться от него, чтобы наконец-то взлететь – взлететь ввысь, вопреки приковавшей её к земле силе.

***

Девочка родилась с душой отважной и отчаянной, зовущей преодолеть любые преграды и взять любые вершины. В глазах её светился огонёк, способный осветить самые тёмные тропы и проложить путь сквозь самые густые заросли. За несколько лет своей жизни она побывала и на дне глубочайшего из океанов, и в зыбучих песках бескрайних пустынь. Она взбиралась по непокорённым горным тропам и смело смотрела в чащу непроходимых джунглей. Её не могли победить ни бушующий ураган, ни дикие звери, ни злые великаны. Всегда и везде она одерживала победы, становясь неизменным и незримым спутником каждого из своих бесчисленных книжных героев. С самого раннего детства книги были её проводниками в огромный и прекрасный мир, наделяя безграничной свободой и поистине магической силой...

"Мамочка, - вдруг произнесла девочка одиннадцати лет, когда её очередная, полная опасных приключений одиссея, подошла к концу. - А после операции у меня наконец-то будет своё, настоящее приключение?"
Её ножки безвольно опирались на мягкую подставку кресла, а руки медленно и задумчиво скользили по ободам двух больших металлических колёс.
"Милая моя, будет! Непременно будет! И знаешь, твоё первое настоящее приключение случится в древнем эвкалиптовом лесу...", - звенящим от волнения голосом ответила Николь, пытаясь одновременно и подбодрить её и завлечь новой чудесной историей. А про себя подумала:
"Моя маленькая летящая уточка... Я тебе обещаю! Настанет день, и ты у меня обязательно взлетишь, взлетишь вопреки приковавшей тебя к земле силе "

Пионы. Крупные, густые головки бутонов, белых с розовыми подтёками, завёрнутые в простую вощёную бумагу. Я крепко сжимаю свёрток с цветами и свободной рукой достаю ключи. Каждый щелчок замкá словно отсчитывает прошедшее с того дня время. Год, два, три.

-----
- Милый, привет! Я на секундочку, можешь говорить? - звонок раздался в самый разгар совещания, но я знаю, как сильно ты беспокоишья, если не отвечаю.
- Да, солнышко, только быстро, у меня встреча и неудобно говорить.
- Прости, хотела застать тебя, пока ты в центре. Вчера у метро видела свои любимые пионы. Прямо у выхода продают. Привези их вечером, пожалуйста! Люблю тебя.

Поворачивая ключ в замке, вспоминаю, что забыл заехать за цветами. Замотался, устал, прости. В другой раз. Обещаю.
-----

Прохожу в тёмную прихожую и зажмуриваюсь. Снова и снова представляю, как ты выходишь из комнаты, крепко меня обнимаешь и прижимаешь к лицу белую мякоть цветов. Прошло почти три года с тех пор, как самолёт пропал с радаров, а у метро в середине июня по-прежнему продают пионы. Твои любимые, белые с розовыми подтёками. Завёрнутые в простую вощёную бумагу.