Драматичная история любви между журналисткой Эйби Корниш и российским инженером Александром Гариным, который по старинке решил, что называется, умереть, стартовала в редакции Robot Erotic’s зимой 2112 года. Тогда как раз отгремел знаменитый скандал на одном из Сатурновых Колец, в ходе которого выяснилось, что малоимущие престарелые земляне умирают на спутнике планеты от кислородного голодания. Первую серию убойных репортажей на эту тему сделала некая мисс Корниш, недавняя студентка и новая сотрудница Robot Erotic’s. История наделала много шума и стала причиной судебного иска, который возбудил против издания вовлечённый в неё политик.

Поэтому, когда весной 2112 года редактору Ронни Лившицу пришла идея взять интервью у одного из самых загадочных обитателей исследованной Вселенной, он с лёгким сердцем послал в Россию отважную Эйби — и за новой сенсацией, и от греха подальше. После чего её имя всколыхнуло Галактику во второй раз. По заданию Ронни Эйби Корниш должна была рассказать читающему миру историю инженера, который решил изобрести смертного робота. На тот момент об Александре Гарине ещё мало кто знал. И мало кто предполагал, что история со смертным роботом станет лишь первым витком. Шумиха поднялась, когда спустя какое-то время Эйби заявила, что инженер серьёзно вознамерился умереть и сам, а она навсегда уходит из журналистики и остаётся в России вместе с ним. Поскольку с господином Лившецем мы в своё время выпивали на прессконференциях при Белом доме, я нашёл повод позвонить ему, чтобы напроситься на интервью об Эйби. Ронни уже порядком устал от постоянного напора и совсем не был склонен отвечать на мои вопросы. Но я имел наглость напомнить ему о поправке номер пять. На том конце города он в замешательстве потёр рукой потный затылок, а потом резко кивнул и отключил видеосвязь. Мой ай-стол старенькой модели воодушевлённо пикнул, отобразив точку с его именем, которая нырнула в виртуальные просторы Юнидрома.

Даже с помощью программы я едва успевал следить за его лихорадочными движениями по четырёхмерным мирам. Тогда вместе с очередной отчаянной головой — Ларсом Арвеном — он уже начал готовить материал о парне, чьё сознание заблудилось в заново выстроенной Call of Duty. Конечно, Ронни Лившиц сам по себе заслуживает отдельного репортажа. В сегодняшнем мире, где сознание людей приручено к поверхностному скольжению по волнам информации, этот человек не позволяет никому из коллег забывать о том, что тексты могут быть глубокими. Неудивительно, что феномен Эйби Корниш, ещё такой молоденькой, но уже такой смелой, произрос на почве именно его издания.

Придя на работу к Ронни в Robot Erotic’s, Эйби ещё не была привычна к тому потоку новостей, в котором любой журналист уже через полгода настраивается на схематичность восприятия. Сразу же после Сатурна она очень неосмотрительно погрузилась в историю человекоподобного робота Матиуша и его создателя Гарина с головой.

По приезде в жаркую российскую столицу Эйби сняла себе номер на задворках Петрограда и отправилась на окраину области искать нужный ей дом. — Я бы не взял её, если бы она была другой, уже приручённой, — пожав плечами, признался в беседе со мной Ронни. — Меня интересуют нестабильные системы. Всегда интересовали. Журналист с таким психотипом может преподнести сюрприз. А что может быть нужнее и важнее для новости? Эйби была неровная; в ней была шероховатость, если ты меня понимаешь. Большинство молодых журналистов знают, что это такое, но, в отличие от них, Эйби не хотела этого терять. В ней была свежесть восприятия, изюминка. Такой была внешне спокойная Пастернаковская Лара. Вообще, теперь я понимаю, чего в ней было много: России.

— Думаю, ты не удивишься, когда узнаешь, что её предки были российскими евреями, которых во время революции XX века выслали из страны.

— Честно говоря, я вообще одно сплошное удивление. А ты разве не удивился, узнав об этом?

— Нет, не удивился… То есть да. Поначалу — да, конечно… Потом всё встало на свои места. Она же в каком-то смысле вернулась домой. Поэтому вся эта шумиха вокруг американской девочки в плену у русского инженера… По-моему, всё не так. И понять это не так сложно.

— Не так сложно понять, почему благополучная американская девочка, пусть даже её предки лет двести назад эмигрировали из Российской империи, по доброй воле решила умереть вместе с самым большим психом на Первой Земле?

Ронни перестал расхаживать по комнате и с хитрой улыбкой уселся в большое кожаное кресло, украшавшее его кабинет. По его знаку мы придали нашим графитовым гаджетам форму планшетов и стали гонять из экрана в экран электронный теннисный мяч.

— Но кто говорит, что она решила умереть? Это во-первых. А, во-вторых, так ли он безумен, как всем кажется, а, Лес?

— Он хочет умереть, — я пожал плечами, посчитав, что этим всем сказано.

— А что бы ты сделал, чтобы убедиться в существовании Бога?

— Конечно, заслал бы на небеса свою невольницу и обязал взять у Спасителя интервью, — хмыкнул я.

— Только у меня невольниц мало. И потом, зачем им со всем этим огромным знанием возвращаться домой на Землю?

— То-то и оно, Лесли, то-то и оно. Ты смеёшься… Бог в наши дни стал смешон, никому не нужен, потому что большинство из нас — здравомыслящие и обеспеченные люди. Мы ничего не боимся, мы не собираемся умирать. Никогда. Знаешь, ведь меня бессмертие пугает не меньше смерти. Посмотри на эти переселенческие войны, которые мы ведём. У планеты вот-вот треснет позвоночник от её миллиардного населения. Вместо того, чтобы думать об освоении новых космических земель, мы продолжаем строить свои наихитрейшие планы по эргономической миграции. Туда-сюда, сюда-туда… Мы разучились убивать друг друга, зато научились причинять изощрённую долгоиграющую боль своим соседям по галактике, и друг другу тоже, если что. Но почему до Эйби все так старательно обходили стороной тему хосписов на Сатурне для малоимущих смертных? Да, думаю, Богу, коль он существует, пришла пора высказаться, Лес. Это был бы сумасшедший репортаж, ты так не думаешь, Лес? Самый лучший репортаж за всю историю существования человека и Бога. После Нового Завета, конечно.

Отнестись к словам Ронни со всей серьёзностью я, согласитесь, не мог. Его разговор постоянно отдаёт странным душком. И когда ты начинаешь задумываться, то понимаешь, что это душок безумия. Как он собирался взять интервью у Бога с помощью одной лишь Эйби?.. И всё же именно его журналистка устроила сенсацию в мировой прессе. Среди миллиардов не желающих умирать людей нашёлся один безумец, который сделал всё наоборот. И именно он оказался в руках у Ронни.

История Эйби Корниш наделала столько шума в Солнечной галактике, что популярность этой девушки и инженера из России стала сравнима по размаху разве что с популярностью Христа и Магдалины. Ну, правда, кто бы ещё добровольно пошёл на смерть?

Я попросил Ронни дать мне почитать письма Эйби, которые она успела ему прислать. А потом наш журнал выкупил у Robot Erotic’s права на их публикацию. Вы наверняка слышали скандальную историю, связанную с покупкой этих писем. Она активно муссировалась в четырёхмерном пространстве. Не время и не место излагать её здесь и сейчас. Тем более что все ее части во всех своих виртуальных микровселенных транслировали мои коллеги, добросовестные и не очень.

Нет ничего удивительного в том, что Ронни так быстро продал нам эти письма. История Эйби наскучила ему, как только он, по его словам, «всё в ней понял». Кроме того, его журналистка предала его, оборвав с ним все связи и не оставив ему ни единого шанса на публикацию вожделенного интервью с человеком, который, возможно, более остальных приблизился к Богу. И Ронни всё бросил.

Почему? По его признанию, порой ему достаточно выработать привлекательную идею, которая задаст тенденцию. «Как собаки на кость, на неё набрасываются остальные, а я сам уже лечу дальше», — сказал он мне из своего кресла во время интервью об Эйби, и если бы я не знал, что Ронни бессмертен, то подумал бы, что вперёд его гонит какой-нибудь доисторический рак. Зато другим, менее талантливым, чем Ронни Лившиц, было не наплевать, что же станет с Эйби Корниш, обычной девочкой из Алабамы, которая решила умереть. Весь мир жаждал новостей из любовного гнёздышка. Поэтому другие, в том числе, и я, потоком хлынули по следу Эйби в самое интересное за последнее несколько лет паломничество.

Я не путешествовал по Первой Земле со времён моей биологической молодости. А тогда я был настолько юн и пьян, что ничего не видел вокруг себя, кроме девушек и баров. На этот раз Петроград открылся мне в новом свете. Я выбрал очки модели АВ1N, чтобы заострить внимание на историографическом облике города, ведь, скорее всего, именно он интересовал моего ретромана, а, следовательно, и Эйби. Люди его типа, с раздражением думал я, гуляя по городу, хуже горькой репы. За ветхие, никому не нужные древности готовы выложить кучу денег, а сами, наверное, за обедом не наедаются досыта. Интересно, робот Гарина, Матиуш, тоже носит лысину, говорит анахронизмами и читает одноразовые бумажные книги? (Тоже — потому что именно таким мне представлялся чудаковатый инженер). Ради справедливости надо заметить, что первоначальный интерес Эйби к России я всё-таки мог понять. Эта страна уже не первый десяток лет привлекает к себе теософов и географов своей разнородностью и, так сказать, многоголосием. Только за последние пять лет колоссальное количество переселенческих микровойн превратило путинскую монархию в феномен, влекущий все новые поколения исследователей. Неудивительно, что история российского инженера вызвала всплеск. Что это? Усталость от стабильной стагнации под многолетним игом одного семейства? Предсмертные хрипы одного из немногих смертных на сегодняшний день организмов — государства? Феноменально, но только сейчас на земной территории этой страны возник какой-то устойчивый элемент. Это элемент органического типа, человек. И человек этот — ретроман с явной тягой к христианству. Ронни прав — Богу, возможно, пришло время сказать своё слово. И если в качестве проводника он выбрал этого инженера, то я живописую его читающей Вселенной во всей красе или уродстве.

Сидя в местном метро глубокого заложения, которым всё ещё пользуются многие жители Петрограда, я боялся обрушения и читал письма Эйби, чтобы отвлечься.

Она писала: «Подумать только, всё самое важное в этом красивом городе погребено под обломками однообразных улиц и моноблоков образца XX века. Я не удивляюсь, что Александр (речь об инженере. — Прим. ред.) ступил на свой путь. Смотреть на этот город, если ты хоть чуть-чуть помнишь его историю, как-то болезненно-горько. В поступке этого человека можно усмотреть подспудное желание народа уберечься от коросты внешнего налёта. NB, Ронни, это может быть, если захочешь, темой отдельного очерка. Жить в этом городе без очков невозможно, если с твоим психическим здоровьем всё в порядке. Но ведь и жить в очках десятки лет — нездорово! Какой жестокий алогизм! Кому нужно вечное существование в этой серой жаре? Вечно носить очки все же не так страшно, как вспоминать о том, что представляет собой реальность. Кто бы удивлялся, что эти люди поколениями живут иллюзией? Им и не нужен ни настоящий правитель, ни настоящий ландшафт! Продлевать существование без очков — бессмысленно». Далее Эйби со скрупулёзностью фаната сравнивала описания Петербурга, выполненные Достоевским, с тем, что открылось её глазам сегодня, и я это пропустил. Впрочем, в описаниях Эйби было то, что меня заинтересовало.

«Домик инженера Гарина, — утверждала она, — оказался затерян в тропических сорняковых лесах, обступивших промышленную часть Петроградской области. Это было похоже на джунгли, утопающие в грязных водах». То, что надо, решил я. Непролазные джунгли плюс болото с бог знает какими мутантами внутри. Но это была хоть какая-то зацепка. Никто толком не знал, где располагается дом инженера. Точного адреса не было ни у меня, ни у Ронни, ни у других охотников за сенсациями. Думаю, нет смысла упоминать, что Эйби не спешила раскрывать этот секрет — даже ради собственной безопасности. Поэтому я собирался приехать на робостроительный завод, которому Гарин посвятил последние десять лет своей вечной жизни, чтобы навести там справки.

«На взгляд современного человека здесь самая что ни на есть непролазная глушь», — писала Эйби; кто бы сомневался! «Место для аэрокара заросло кустарником…» Ага, значит, там должны быть остатки аэрокара или что-то похожее на парковку! «На крыше вместо печных труб, которые я ожидала увидеть, солнечные батареи самого современного типа. В окнах сплетается узор из элементов стеклодекора. Никакого доисторического дизайна и в помине! Мне, Ронни, стало в какой-то момент сложно поверить, что я в жилище ретромана. Здесь ничего не напоминает о ретро! И не ищи в моей микровселенной фото. Я не собираюсь компрометировать этого человека, пока всё о нём не узнаю». Я клацнул зубами. Когда Эйби хорошо его узнала, то, похоже, окончательно отказалась от мысли его «компрометировать». Меня охватила злость. Журналисты должны быть как врачи! Никаких отношений с «пациентами»! Эйби никакой не алмаз, а заурядная дилетантка. «Я увидела человека, который монотонно долбил землю удлинённым предметом с квадратной пластиной на конце. Это было моё первое в жизни знакомство со смертью! Потом инженер сказал, что он закапывал в землю свою собаку, как делали древние.

«Я позволил ему умереть, чтобы самому свыкнуться с мыслью о смерти», — объяснил он. «Что вы чувствуете?» — спросила я; я не знаю, как объяснить тебе, почему этот вопрос пришёл мне в голову. Черты его лица… Если все лица на свете — это лето, то его лицо вдруг стало осенью, как только он заговорил о собаке. Он сказал, что чувствует боль. Пытаясь побороть возникшее от его слов волнение, я предложила ему свои таблетки. А ты, Ронни, видел когданибудь человека, который испытывает боль? Инженер отказался от таблеток. «Каково это?» — спросила я, но он не понял. Я уточнила: «Каково это — позволить боли разрастись?» «Это очень многое меняет. Мне будет холодно ночью, потому что никто не пригреет мой бок. Мне придётся несколько раз вставать, чтобы укрыться новым одеялом, а потом снова пытаться уснуть. Мне придётся столкнуться с массой новых незначительных деталей, которые бы я совокупно обозначил как боль». «Но тогда — зачем? Зачем вы оставили его умирать? Зачем позволили ему это сделать?» Инженер поднял на меня глаза. В них светилась улыбка. «Потому что там ему будет лучше. Пришла пора», — тихо ответил он, и я испугалась. Вот оно, начинается то, от чего меня предостерегали! «Я доказал то, что хотел, — сказал Александр. — Он никуда не ушёл, остался со мной, навсегда меня изменил. Только теперь он гораздо совершеннее. Теперь он может быть и здесь, и там». Теперь ты понимаешь, Ронни, почему этого человека никто не будет слушать в научном мире? Да он же говорит как безумец!»

На этом очередное письмо Эйби прерывалось. Я вздохнул. Да. Он, собственно, и есть безумец. По-моему, это было нездорово даже по меркам когда-то существовавшего смертного человечества. Убить пса, чтобы доказать его бессмертие… Впрочем, если задуматься, рациональное зерно в его словах было. Ведь если ты ощущаешь последствия какогото влияния, значит, на тебя есть чему влиять… Захватывающий постулат времён престарелого Декарта. Таким же образом можно доказать, что там ничего нет, раз это на тебя никак не влияет.

Я прикрыл глаза, заряжаясь гамбургером в местной вьетнамской кафешке. Подспудно меня одолевала одна пугающая мысль. Получается, что я обрекаю себя на безбожие просто потому, что не позволяю Богу существовать. Но как только он появляется в моём сознании, то автоматически для него находится место и во всём мире. Потому что я позволяю ему на себя влиять. Следовательно, он существует. Высшая степень эгоцентризма, далёкая от христианства! Но одновременно с этим — чем не шаг по направлению к Богу? Что, если дать божественной сущности человека право голоса? Я вскочил из-за столика, напугав кучку местных работяг. Боже, боже правый, думал я, это-то и сделал инженер! Мне нужно было срочно найти его лачугу, чтобы поговорить и с ним, и с Эйби, и с этим пресловутым Матиушем обо всём! Обо всём…

Мои скитания по небольшому заводскому городку напоминали какую-то старую компьютерную бродилку с поиском ключей. Я пришёл на завод, где работал инженер, чтобы посмотреть на его кабинет. Журналистское удостоверение сделало своё дело. Меня пустили на обезлюдевшую заводскую зону. Здесь ощутимо пахло аммиаком, от запаха которого мы уже давно избавились в своём национальном робопроизводстве. На территории завода мне не встретился никто из охранников. В пустынном холле на меня воззрились фотоснимки местных сотрудников. На каждом из изображений были роботы и их конструкторы — радостные, испуганные, переутомлённые, но извечно беззвучные и недвижные, как и всё на старых бумажных фотоснимках. За этой тишиной таились моря и океаны эмоций, когда-то живых, а сейчас отгремевших. В дальнем крыле кабинета я обнаружил кабинет Гарина.

Какая-то женщина собирала вещи с прозрачного ай-стола.

— Кто вы? — её вопрос тут же был переведён ласковым электронным голосом на английский. Хотя на самом деле женщина спрашивала без интереса, глухо и устало.

— Я пришёл узнать, где мне найти инженера Гарина, — я несколько раз стукнул по жучку в ухе, чтобы лучше слышать её ответы. Женщина склонила голову и моргнула.

— Его здесь больше нет.

— А где он? — спросил я, но она повернулась ко мне спиной и продолжила собирать что-то со стола.

Я воспользовался этой паузой, чтобы получше разглядеть офис Гарина. В нём не было ничего такого, что напоминало бы о гении его хозяина. Офис был даже как-то слишком сер. Растрачивающие свой последний заряд четырёхмерные чертежи, словно светлячки, освещали тёмные углы помещения. Из полумрака, сгущающегося под ай-столом, выглядывал собачий коврик. Никакой зацепки относительно местоположения его домика.

— Вы позволите мне присесть за его ай-стол? — спросил я у женщины, не зная, с какой стороны подступиться к этой загадке.

— Делайте что хотите, — бросила она и вышла из кабинета.

— Позвольте, как вас зовут? — крикнул я ей вслед.

— Надежда. Надежда Гарина.

— Где ваш сын? — я в отчаянии кинулся ей вслед. — Я дам вам все её письма! У меня есть все письма Эйби Корниш!

Гарина устало обернулась. В светлом коридоре я разглядел, что у неё было старое лицо в морщинах, какое уже не встретишь на богатом Западе. У меня перехватило дыхание от этой старорусской естественности, какую я видел разве что на картинах или в школьном учебнике истории.

— Вы кого-нибудь когда-нибудь хоронили? — негромко спросила она, поднеся руку ко лбу. Из её глаз выкатилось несколько настоящих слезинок и юркнули по желобам морщинок к низу подбородка.

— Надежда… послушайте, — проговорил я и в замешательстве поднёс руку к её плечу. — Я вам отдам копии писем, я не хочу никакого шантажа… Мне это противно. Мне просто нужно знать, что стало с Эйби.

Гарина странно посмотрела на мою руку.

— Вы обещаете не давать мне цикломорфин?

— Я вам ничего не обещаю, — вырвалось у меня. Я начинал сходить с ума от тишины в её взгляде и безысходности в лице. Интересно, это было похоже на боль, которую описывал инженер? Но она смотрела невидящим взглядом, словно в зеркальное стекло.

— Кроме писем, — закончил я. — Я вам ничего не обещаю, кроме писем. Они — ваши.

Она осторожно взяла из моих рук старенький электронный носитель и жестом пригласила следовать за собой.

*

«Мы уселись обедать на его светлой веранде, и инженер сказал, что отсутствие боли ведёт к отсутствию жалости. А отсутствие жалости сделало нас безбожниками.

— Совершенный организм страдает. Он должен страдать.

— Но это парадоксальный алогизм! — воскликнула я. — Совершенный организм никогда не будет страдать.

— Совершенный организм будет всегда болеть душевными хворями, — с успокаивающей улыбкой сказал он. — Он никогда не будет удовлетворён, никогда не прекратит поиск и борьбу. Хочешь знать, Эйби, почему я решил физически умереть? Потому что это единственный способ продолжить жить. Да, я веками могу оставаться стабильным, но эта стабильность никогда не будет искать способов дальнейшего духовного самосовершенствования. Потому что вековечная стабильность без какого бы то ни было развития организма есть самая настоящая духовная смерть.

Ронни, этот человек сумеет облечь в слова то, что так много лет пытаются сказать другие.

Вот, например, как он мне объяснил свою идею с Матиушем.

— Догадка о том, каким должен быть совершенный организм, посетила меня, когда я смотрел на окислившийся яблочный огрызок. Матиуш механическими движениями натирал на кухне пол. Я попросил его охарактеризовать яблочный огрызок, оставшийся на столе.

«Это живой продукт, поэтому он сгорел», — сказал он.

«Матиуш, — мягко спросил я, — разве живое может сгореть?»

«Он живой, поэтому несовершенный», — ровным голосом ответил Матиуш.

И тут, как говорится, меня обдало жаром.

«Матиуш, — спросил я, — хотел бы ты уметь умирать?»

«Да, — ответил он, — потому что это значило бы, что я живой».

И я начал думать о том, как запрограммировать в него смертность. Быть живым и хрупким, несовершенным и недолговечным — вот что значит познать совершенную жизнь. Со всей её дикостью и необузданностью, опасностью, подлостью, случайностью, в конце концов!»

Чистое безумие, думала я, слушая его. Это было чистое безумие, Ронни! Кто ему мешал бесконечно долго духовно расти? Достичь абсолюта и впервые на земле прировнять человека к Богу — вот какой должен был быть план у учёного! Я смотрела и никак не могла решить, то ли это самый прекрасный человек на земле, то ли самый храбрый.

Инженер после этого разговора, раскачиваясь в кресле-качалке, смотрел на кусочек неба, видневшийся из окна его дома. И, веришь ли, несмотря на беспокойство, которое одолевало меня изнутри, я вспомнила о ровном течении своих детских дней. Как бесконечно хрупка я была и как бесконечно полнилась своим бесстрашием перед звёздами, миром и жизнью.

К Гарину подошёл Матиуш с подносом в руках. У него был весёлый, цветущий вид. Работая на кухне и в огороде, он, по его признанию, отдыхал. Я услышала, как он, удивительно точно подражая человеческим интонациям, поёт песенку: но как ни сковывает ночь меня кольцом тоскливым сильней на свете тяга прочь и манит страсть к разрывам

— Я не хочу, чтобы он занимался чёрной работой, — сказал инженер, повернувшись ко мне с улыбкой на лице, — а он говорит, что раз уж решил стать живым человеком, то, стало быть, не должен прекращать трудиться.

Я улыбнулась Матиушу и попросила его поднести мне свет. Он с удовольствием выполнил мою просьбу. Я смотрела на инженера и, клянусь тебе, Ронни, мне не хотелось никуда уезжать. А инженер, словно отец на любимого ребёнка, смотрел на Матиуша, отмечая неровный скос его челюсти, несколько нестабильный порядок глотка, пока тот с усилием пил кофе. Так человек приучает себя к рыбьему жиру.

— Матиуш, почему ты хочешь умереть? — спросила я у робота, когда он поднял на меня свой благожелательный взгляд.

— Я не хочу умирать, мадам.

— Говори «мисс», — ненавязчиво поправил Гарин, не поворачивая головы.

— Став человеком, ты можешь умереть.

— Душа человека — бессмертна, мисс, — опустив глаза, ответил робот ровным, вежливым голосом».

*

Мать Гарина билась в истерике. Поэтому после прочтения писем я первым делом дал ей цикломорфина.

— Пожалуйста, заберите нас отсюда, — бормотала она в бреду, глядя на меня пустыми, невидящими глазами. Она хваталась за мою руку, как за последний оплот надежды.

— Вы мне покажете, что стало с Эйби? — кричал я, пытаясь привести её в чувство. — Вы мне покажете, что стало с Эйби? Вы мне покажете, что стало с Эйби?

— Да, да, — тихо кивала она, — она с ним, там.

*

«Я решила остаться здесь, Ронни. Не ругай меня. Ты видишь, что по-другому нельзя, скучно, нелепо. Без таблеток в этом воздухе мы проживём ещё сколько-то времени. Но так, как жили мои предки в России, без очков, голодая, может быть, умирая от холода без дров для печки. Я намеренно поранила себе руку, и инженер страшно расстроился, что я неправильно всё поняла. Но я всё поняла правильно. Запомни, что в этом безумии, которое мы называем идеальной жизнью без боли и смерти, уже никогда не станет счастливым тот, кто, как я теперь, ценит каждую крупинку песка, каждый прожитый день. Это полная жизнь, насыщенная до предела красками, звуками, вкусами. А не приглушённая таблетками, обесцвеченная пародия на жизнь. Знаю, знаю, ты, и мои любимые, и мои друзья — всё было настоящее, живое; и я знаю, что причиняю боль им, подвожу тебя. Но эта жизнь здесь — какую я никогда не проживу, имей я возможность существовать вечно… Если бы ты только знал, Ронни, ты бы понял, что это не неблагодарность. Ты бы тоже исчез, Ронни, может быть, навсегда. Я знаю, что тебя это бесит. Но я на верном пути. И я хочу, чтобы ты испытал то же самое. Любовь ко всем без упрёков и сомнений — залог счастья, самый совершенный закон бытия. А мы убили в себе настоящую любовь, лишили себя зрения, чтобы не видеть её. И всё во имя того, чтобы не страдать, не чувствовать боли. Но без одного нет другого и быть не может. Говорю, как инженер. Знаю, тебя это раздражает. Ещё одно, Ронни, ещё только одно. Я знаю, как стать бессмертным, не уродуя душу: не бояться смерти. Потому что нежнее лебединой шеи, беззвучней космической невесомости станет моя смерть, которой нет».

*

Дом инженера (чьи фотографии можно посмотреть в микрокопии моей вселенной) я увидел на закате. Допотопный аэрокар пылился в кусах, блистая боками, измученные натуральными продуктами куры квохчали у калитки. Это был полутёмный светоотражающий дом с зеркальными стёклами. В огороде меня встретил странного вида человек с добрым лицом. Он позволил мне войти и рассмотреть фотографии. Некоторые снимки он, по всей видимости, сделал без ведома Гарина и Эйби. К моему удивлению, инженер оказался не лысым безумцем неряшливого вида. Это был молодой человек, выглядевший на свои тридцать биологических лет, с чуть вострыми, иронично приподнятыми уголками бровей, чёрными, как задворки Вселенной. Он казался сосредоточенным, но взгляд его голубых глаз ещё говорил о свежести мальчишеских впечатлений. А вот она. Она на его фоне казалась ещё моложе и светилась подобно едва-едва народившейся спиралевидной галактике. С вязальными спицами в руках она казалась такой счастливой и беззаботной. У меня перехватило дыхание; чтото во всём этом показалось мне очень знакомым. Казалось, что и Гарин, и Эйби вот-вот рассмеются. Он — в белоснежном свитере крупной вязки, она — в льняном платьице с голыми плечами. Я никогда не видел такой красивой и счастливой пары среди бессмертных. Двое чудесных животных, занесённые в Красную книгу безвозвратно потерянных видов.

Он просто хотел попробовать жизнь на вкус, когда его мотоцикл на огромной скорости впечатался в красный грузовик, который вез в город ангелов апельсины…

Они заставили его просиживать в этой палате денно и нощно… Но у него еще получалось таскать из ординаторской сигареты.

Глядя на рельефный узор зеленой напольной плитки, которую каждый день усердно драила немолодая медсестра с добрыми оленьими глазами, он медленно сходил с ума.

По ночам, крепко сжав зубы, чтобы не закричать, он стаскивал себя с больничной койки и взбирался на свою коляску, ему нужно было подъехать к окну. Это окно, со странным хмельным и манящим небом, было, пожалуй, его единственной радостью, его счастьем, его надеждой. Сквозь мутное стекло он с болью в груди смотрел на звезды и мечтал улететь.

— Когда-нибудь я сделаю это, — бормотал он, теребя рукава своей больничной пижамы, — да, сделаю… — и засыпал, каждый раз видя во сне одно и то же…

… По серой глади калифорнийской дороги он гнал свой байк, подставляя лицо обжигающим лучам солнца. Он пил палящий и знойный ветер маленькими порциями, чтобы не опьянеть сразу, он еще хотел полетать. Он был легок, как сам Бог, и он мог все… В отличие от других он знал, что у свободы есть привкус — солоноватый, и он не страшился смерти, наоборот — он летел ей навстречу, но в этом и была его жизнь…

Как огромный красный жук, по дороге полз грузовик.

Но он не испугался. Конечно, нет. Радостно засмеявшись от странного возбуждения, он только сильнее нажал на педаль газа и устремился вперед.

…А когда стало ясно, что им двоим нет места на дороге, было уже поздно. Водитель в панике крутанул руль вправо, и огромный трейлер полностью преградил ему путь… А потом… потом волна нежно-рыжих апельсинов бесшумно накрыла его с головой.

Но Бог, которого он так любил, посмеялся над ним и оставил жить на земле. Он превратился в позабытого всеми отшельника. Теперь он назывался калекой…

— Ну, что за странный человек! — добрая медсестра развернула инвалидную коляску, и он открыл глаза. Открыл глаза и зажмурился от яркого утреннего света, который бил ему в лицо. — И удается же ему самому подниматься!.. Что ты делаешь у окна каждую ночь?

Он взглянул на нее — да разве она поймет?

— Ну, молчи, молчи…

В ту ночь он слышал шум океана. Он знал, что бушует шторм, и он знал, что сегодня освободится…

Он честно старался. Он пытался так жить, и он, наверное, смог бы, если бы, однажды, не попробовал прокатиться на байке…

И в эту ночь, как и прежде, он, преодолевая боль, слез с кровати и сел в коляску.

«У тебя нет ни единого шанса. Ты не можешь даже надеяться, — слова доктора стучали в его сто раз перешитой голове».

С удивительно ясным и четким сознанием он подъехал к окну и потянулся к шпингалетам… Вцепившись белыми ногтями в батарею, он привстал с коляски и упал на подоконник.

— Я жду тебя, — шептал угрюмый океан.

— Мы едины, — бормотал летний ветер.

— Иди же, брат, — благоухал дорожный асфальт.

И он освободился. Да, освободился, но сначала упал. Упал тяжело и некрасиво…

Но он не умер, а лишь растворился в горячих потоках дорожного ветра, и каждый раз, когда ты мчишься по серой гладкой ленте, ты чувствуешь именно его поцелуи…

Комаров оказался сложным. В первый раз ей попался такой сложный. Заходил — не здороваясь, смотрел — угрюмо, исподлобья. Тогда как другие из стаи лунатично подсмеивались почти над каждой ее шуткой, почти над каждым ее новым выпадом, его рассмешить ей так не удалось ни разу. Упорно отворачивался, загораживался руками, зевал, не желая принимать участие в общих забавах, подолгу смотрел в окно, как бы выпадая из реальности. Единственный раз только как бы вышел из спячки: за школой бросился защищать эту их блаженную и сломал нос. Всем сказали, что ударился, — ну, в общем-то, почти правда. Только ударился о кулак Петрича — она подговорила. Но и тут не помогло: избили, обещали бить дальше, и все равно, оказался ни на шутку упорным, молча гнул свою линию, был жутко медлительным и просто смотрел. Может, вколоть в руку через силу? Подкараулить и вколоть.

Короче, когда вкололи и не подействовало, она решила, что он что-то знает и принял меры. Потом еще специально закинула удочку проверить: на английском вместо «пуддинга» прочитала «паддинг». Он посмотрел на нее, но ничего не сказал, только повел себя, как ударенный. Засмеялся, завертелся на потребу всему классу, а когда она подошла к нему, просто-напросто подошла одолжить резинку, — ну, как одолжить, взяла и все, — он словно воды в рот набрал и отодвинулся на самый краешек стула. Учился превосходно, конечно, был маленьким гением. А когда наркотик не подействовал, так, вообще, все стало ясно. Оставалось только найти доказательства, потому что по всем признакам явно был одним из тех, других.

Как бы, она, конечно, не могла не обрадоваться — впервые ей так повезло, он мог стать ниточкой — а, с другой стороны, страшно ей как-то стало ходить по улицам по ночам, ой, как страшно. В тени каждого кривого фонаря она теперь видела других, в фигуре каждого бездомного в переходе — других, под кронами деревьев — других. Как это говорится, вот тогда-то и начался ее персональный ад: ад свободного полета. Доказательств того, что отряд существует еще не было, а сосущий страх уже стал глодать ее душу. Да еще осень такая темная, с безнадегой, гуляющей по дворам. Точно, точно, точно — стучало сердце — он был точно одним из них, не хотел становиться на ее сторону, как она ни старалась, хотя потом уже поняла, конечно, что это бессмысленно так стараться. Не хотел. Но все равно старалась очень, на автомате, как учили во время подготовки, уже просто шла на принцип. «Пока нет доказательств, продолжай», — говорил тренер. Куды! «Продолжай»! Легко сказать! Упрямый, тихий, не понятно, о чем думает, никуда не ходит, видимо, боится навести на своих. Как с такими работать? Нет, она, разумеется, тоже была не лыком шита и уже нажала на все рычаги, но все-таки оставался последний. У людей, как она заметила, было одно слабое место, самое слабое, — тщеславие. И хотя она не надеялась, что на Комарова подействует именно это, просто попробовала, потому что должна была делать все, как учили, идти до конца.

В общем, стала подлизываться, да так, что притихла вся стая. Не ожидали голубчики. Только ей было до звезды. На самом деле, вот тогда — то и надо было завершить миссию, надо было остановиться, потому что она не поняла, что профессионализм ее закончился там, где начались эмоции. Но усталость и местная экология, видимо, сыграли определенную роль. Она уже просто хотела достигнуть своей цели любыми средствами — такой уж характер, всегда брала, что хотела. А тут на тебе. Такой фокус! Потихоньку стали подсмеиваться, да еще за спиной. «Комаров и Таша — парочка -параша». Глупо, конечно, но все равно неприятно. Она, правда, долго не знала об этом, как бы не слышала, все, что они говорят. Но когда узнала, даже не расстроилась, ни на йоту не разочаровалась, всегда знала, что подлые, сама их такими воспитала, а если честно — просто не стала перевоспитывать ради дела. А теперь вот ощутила последствия своей работы на себе. Да, она неплохо справилась. Посмеивались они неприятно, говорили вещи еще более противные, откуда в этих узких умишках такие эпиграммки? Если бы не ее репутация, наверное, превратилась бы в кого-то похуже блаженной, за которую Комаров получил в нос. Хотя внешне ей простили Комарова, как прощают лидеру его причуды. Поначалу простили. А потом — то не простили, конечно. Не простили — отомстили. Потому что слабеющий лидер никакой уже не лидер, им только дай понюхать запах крови, как акулам, сразу сожрут — сама научила. Точнее, не стала переучивать в рамках миссии.

Ну, ничего, ничего, справимся. Плевать на них, главное скрутить его, пока он тут не завел свой моторчик. Батюшки, а что если не он? Что, если все-таки ошиблась? Сколько же нервов, сколько же возни будет, пока они там наверху не убедятся, что никакой он не стоящий экземпляр, а абсолютная никому не нужная посредственность, такой же, как и все. Чу! Надо просто быстро закончить с этим делом. Надо просто ускорить процесс, докрутить до результата, пока он один. При таком раскладе будь Комаров даже сверхталантливым, не страшно: один в поле не воин, одного — то еще можно заломать и научить «паддингу», «батчеру» и «кашину» вместо «кушн» — и не с такими справлялись. Главное, показать, как это сладко быть частью одного целого, быть таким, как все, нормальным. О человеческое тщеславие, ты безгранично!.. Хотя этот, зараза, конечно, сильный, талантливый и не сдастся так просто. Надо будет крепко подумать, крепко-крепко, как такого одолеть. И действовать с изяществом — раз он откликается на изящество. Как ни крути, а блаженная все-таки была красивой и умной, если дать ей пространство, конечно. Хорошо, у остальных не хватило ума это заметить. Главное, надавить на больное: и ему, и ей. Успеть уничтожить внутренний огонек их крепнувшего союза, до того, как парнишка начнет читать все эти старые тома и слушать все эти папочкины виниловые пластинки. А вот если она не успеет и он все-таки окажется гением, одним из тех, других, пиши пропало. Вдохновится, всякими такими пушкиными и лермонтами?

Кто из их канцелярии прохлопал ушами и, вообще, позволил той встрече состояться? Да таких увольнять надо пинком под зад! Раз и готово. А на их место ставить ее. Значится, талантливый, немного не сдержанный музыкант связывается с танцовщицей, и вот тебе пожалуйста результат на лицо: такие дети. Интроверты, социопаты, людены с зашкаливающим iq. А ей-то как быть? Ей-то теперь как отчитываться перед главным? «Упустила, потому что слишком тонкий, отличается ото всех. Нет, вы посмотрите, какая у меня статистика, я — хорошая, хорошая. Я справилась со всеми, кого вы мне подсовывали, вот только этот — другой. Он — особенный, ваше светлейшество, отпустите меня домой, так домой хочется». Но кому из земных узников не хочется домой? Этим там наверху дела до них нет. У них, видите ли, нормативы. У них, видите ли, и так зашкаливает процент амнистий. А ей сидеть здесь еще полгода, дерьмо за ними разгребать. Да если бы они так уж сильно хотели тотального уничтожения всех местных гениев, неужели же не могли найти более крутой метод? Почему не старый, добрый лазерный луч? Почему не чума? Почему не Джордж Буш — младший? Нет, надо, видите ли, выпендриться, превратить местное население в быдло — изящно. «Мы не варвары, Таша, мы просто проводим на них эксперимент, считай, тест на устойчивость. Нет-нет, Таша, это просто проверка на прочность, Таша, стоит ли их планета хоть чуть-чуть того, чтобы в нее инвестировать? Если — нет, взорвем к чертям».

А, может, они под шумок и на ней решили провести такой вот тест на профпригодность? Да кто им мешает, на самом деле? Тогда она не прошла этот тест, завалила, потому что вот уже вторую неделю он просто не смотрит в ее сторону и, как назло, на английском даже — где она звезда, где у нее получается смешить даже Генри — не забыть запросить по линии демонологии, кстати, что у него за кич такой. Может, он отбывает на Земле за любовь к маленьким девочкам. А то непонятно. С Комаровым же надо просто попробовать зайти с другой стороны, немного приучить к себе, сделать вид, что она точно такая же, дать откусить от пирога ее славы, а потом обрушить его в мир курева, наркотиков у местной аптеки и пьяненьких девочек — выполнить план. Она же может, в конце концов, запросить по линии физики с математикой, чтобы втереться ему в доверие. А почему, черт возьми, нет? Нос ему сломали, это не подействовало, в компанию пьющих и курящих вливаться не хочет (ПОКА не хочет), группа троечников и задротов тоже как-то косо поглядывает на него. И все-таки похож! Похож на этого увертыша из Дании, на которого она полгода ухлопала, — ничего не сделаешь, раз достаются одни сломанные носы. Но это даже к лучшему. Да. Теперь у нее есть профориентация. Так что, если возвращаться к носам, раз нос не подействовал, по логике вещей, надо теперь дать ей математику, чтобы надавить на интерес. Почему бы им там не дать ей математику с физикой? Какая, к чертям, разница? Английский? Математика? Плюс минус талант, плюс минус год в этом аду. Обманывать себя больше нет смысла. Ведь понятно, что они решили оставить ее здесь до момента Икс. Ну, а раз такое дело, надо приспосабливаться — потому что они могут захотеть взорвать завтра, а, может, через двадцать лет. Может, кстати, уже начали. Судя по тому, как этих местных сирых и несчастных уничтожают в их собственных домах, в метро, на рынках и в театрах, может, уже и начали. Так что максимальное количество талантов, чтобы здесь выжить, ей не помешает. Интуицию бы попросить, конечно, но интуицию они ей не дадут, слишком низкий у нее порог доступа. А жить как-то надо, кто сказал, что ее заберут до часа Икс? Главный ей ничего такого не обещал. И вот опять какие-то взрывы. Нет, не наша рука, не наша. Мы так не действуем.

Это они сами. Идиоты. Нет опасней идиотов. Правда! Попридержать их, уничтожить, споить, оглупить как можно скорее — хотя, если честно, мозгов на изобретение какой-нибудь бомбы у них всегда хватит, а вот интеллекта, чтобы отказаться от этой идеи, наши их уже лишили. Господи, как страшно жить. Ни там ни тут… Если чума рвется на волю, а правой стороны не существует, надо занять хоть какую-то позицию — что может быть хуже бездействия?

А, может, она уже их всех так ненавидит, что просто ищет повод? Чтобы их остановить? Маму жалко. Если она принесет себя в жертву, есть шанс, что маме там хоть дадут пенсию нормальную. Мама обрадуется — деньги нелишние. Попробуем. Попробуем. Один гений — не так уж много, порадеем, поработаем — стала писать записочки в высшие инстанции, умолять, говорила, что вся операция под угрозой, что если дать ей физику с математикой, то он, возможно, добровольно наведет на след целого отряда, что надо делать все это срочно, пока его не перехватили — и новый талант ей дали, конечно. Быстро дали, сказали: «Работайте, если успех — отпустим домой, на родину». Короче, уничтожь Комарова как личность, найди отряд гениев, а там и срок скостим, и долг забудем, и должность тепленькую обеспечим». Вот так повернулось все. Даже жертвы не понадобилось. Занять какую-то позицию, занять какую-то позицию. Что ж так тошно-то?

Неожиданно для всех распустился бутон ее нового таланта: талант всегда действует поразительно. Сидела в паре с Комаровым на лабораторной — их посадила физичка полюбоваться — он смотрел на нее, как зверь, искоса, испуганно, подозрительно, недоверчиво, как бы побаиваясь, но уже не дергался и не трясся, как маленький. Вроде, даже, что-то сказал, уставился на ее вывод, а потом на нее, а потом снова на вывод — не ожидал. Ей скоро понравилось быть талантливой и получать одобрительные отзывы от других умников. Не только от Комарова, который теперь вообще мало говорил и просто теперь смотрел, как она быстро щелкает задачки под звездочками. Появился, наконец-то, взаимный интерес — странный вихрь новых эмоций и впечатлений, а вслед за тем неожиданно: признание стаи. Стая перестала относиться к Комарову, как к Комарову, или, как к блаженной. Все очень просто. Таша влюбилась в Комарова, а раз Таша была модной, модным стал и Комаров. Да еще и физика стала популярной. И вдруг учиться хорошо стало в их стае признаком вкуса. Точнее, в одной половине стаи. В той, которая учиться хорошо могла.

В другой половине, которая откололась, учиться хорошо было все так же признаком слабости. И тут такое началось. Такое началось. Буча, вертеп, восстание. Отомстили за все. И самым худшим образом. Сделали короля из Комарова, а ее опустили до уровня блаженной, били других за хорошие оценки и, в итоге, все опять слились в одну серую массу. А Комарову неожиданно понравилось быть их лидером. Ему понравилось улыбаться их шуткам, смеяться их шуткам, отмачивать собственные шутки — он выкурил первую сигарету, заработал первый трояк, первый раз нагрубил учительнице — посредственность, господи ты боже мой, как быстро он скатился в посредственность. А было ли там хоть что-то?

Из высшей инстанции прислали хвалебную грамоту. «Мол, скостим, скостим срок, мама пирожки передает. Быстро вы его, может, и отряда никакого не существует», — ходила по улице, как в воду опущенная. впала в депрессию, в ступор, в какое-то совершенно дикое, не похожее ни на что отчаяние: должна бы радоваться, оглупила еще одного, но тут почему-то хотелось плакать. Комарова было жалко. Золотой источник, из которого он черпал, чтобы противостоять оглупленным ею упырям, иссякал. Видимо, она надеялась. Подсознательно. Что, действительно, нашелся тот самый, ради которого можно было бы на суде оспорить решение по уничтожению планеты — и вот он оказался даже хуже. Почему? Как? Когда ей пришло в голову, что он хоть чем-то отличается? Ну, были способности к физике — так и все!.. А, еще неспособность общаться, ей-ей, с чего она взяла, что он гений? Курит и пьет, ругается матом, грубит блаженной — кстати, уже переспали. Какой молодчинка. Скучно, скучно, грустно, грустно, на этой планетке жалких людишек, которым ничего не нужно, кроме как удовлетворять свое тщеславие. Нет, все же отлично, нет, она же ведь справилась, она же ведь теперь вернется домой за почетной грамотой, только вот почему так тошно? Почему-то же она изначально решила, что он что-то знает?

И все же? И все же? Может, он знает? Может, прикидывается? Может, он специально подыгрывает ей и им, чтобы они от него отстали, а сам копает вместе с остальными земными гениями, которые устроили заговор, золотую жилу? Участвует в революционной борьбе против инопланетных захватчиков, хочет спастись, хочет улететь до часа Икс? Раз на ее планете думают, что волшебный отряд на Земле существует, значит, есть такая вероятность? Может, он очень хорошо маскируется, может, он не так глуп, этот маленький земной гений? Строит себе ракету вместе с остальными такими же, мечтает об эмиграции на Марс, когда от их собственной планетки не останется мокрого места? А мы тут уши развесили, думаем, что все контролируем — решила проследить разочек за Комаровым. Узнать наверняка, удостовериться перед тем, как отсылать наверх финальный рапорт. Спустилась в метро — подсвеченный указатель покачивался под потолком, как маятник. Черный зев выпустил из себя гудящий состав, протиснулась в усталую толпу, закачалась вместе со всеми, зацепившись за поручень. Ее чувства колебались, как вагон на серебряных осях. То вот она верила в то, что отряд есть и земля стоит спасения, то совсем теряла надежду.

Господи, какая я дура, господи, какая же дура, хотела принести себя в жертву, найти хоть одного стоящего, а статистику открой? Ни один же из них не прошел теста на прочность, кроме того, датского — и то тот завалился, решил сняться в блокбастере ради денег… Господи, Рэй, я скучаю, господи, Рэй, я так скучаю по тебе, забери меня, забери, забери отсюда… Все же они, в конечном итоге, думают про деньги, про власть, про секс, про машины, про дачи, столичные квартиры — особенно жутко выполнять эту работку здесь, в России 2015-го года, в Европе хоть нет этой восточной дикости обычаев и традиций — нет, эти тутошные себя готовы искалечить только, чтобы других напугать до смерти. И так ведь уже много лет. Вот Комаров, например. Искалечил душу себе, чтобы войти в стаю. Молодчина, умняга, отличник, а как быстро приспособился к подлости, к низости, хамству.

Таше захотелось плакать, и она ехала в метро плача, глядя в стеклянную дверь соседнего вагона, прижавшись боком к этой стеклянной двери, в поту, в горячке, в толпе зомби, тыкаясь носом в чужие пальто. Как же иногда прикосновение чужих пальто могут ранить, если скучаешь по тому единственному пальто, к которому нельзя прикоснуться — собралась, осмотрелась, нельзя было терять его из виду. Он сидел в соседнем вагоне и играл на своем планшете в какую-то игру, в какие-то фиолетовые шарики, как и многие вокруг, чтобы просто ни о чем не думать — раньше хоть решал задачки. Раньше, может быть, даже какой-нибудь женщине уступил бы. Теперь другое дело, теперь душа у него оглохла. Это неправда, одернула себя, дорогая вселенная, пусть это будет не так, я молю тебя, он не такой, как все, он не такой — просто он отдыхает, просто ему нужен отдых, еще чуть-чуть, и они приедут на встречу, и она узнает, что есть колония гениев, которые хотят улететь, которые не могут смотреть телевизор, не мечтают заработать миллион, узурпировать власть, развязать очередную войну, сколотить состояние на героине. Им тоже на их планете так нужны гении, им тоже так нужны настоящие гении, которые смогут спасти все и всех. Были же и у них когда-то прорывы: Чехов, Шекспир, Данте, Христос. И, может, одним из тех, кто станет новым Эйнштейном, будет Комаров — кстати, вышел в Новогиреево, ссутулившись, прошагал мимо Макдональдса вглубь дворов, сел на железный поручень, огибающий двор, и закурил. Спряталась за мусорным баком. Желтый огонек маячил в воздухе, дрожал хрупко. «Ну, что, пойдем, что ли?» — сказали за ее спиной и ткнули пальцем между ребрами так, что она даже задохнулась, — «давай, давай, двигай к Комарову, сучка».

Обернулась. За спиной маячил какой-то в черном плаще и с черным чемоданчиком — Генри? Похоже, на то. Хотя какой, к черту, Генри? Так называемый Генри! Да, а вот это она все-таки не учла, подрастерял свой акцент в метро, — «а вы прекрасно говорите по-русски». «Давай по направлению к Комарову, я сказал, без фокусов. Мы за тобой давно следим и все про тебя знаем, так что рыпнись мне, уложу, потому что знаю, как». «Кто вы?» «Мы — те люди, которые прилетят к твоей матери, съедят ее яблочный пирог и вырубят сад под ее окнами». «Зачем?» «Потому что у нас такая природа — ты не в курсе?»

Подтолкнул к Комарову, пихнул на железный поручень. Комаров не шелохнулся, с непроницаемым видом пускал дым в небо. Как-то он в одночасье перестал быть похож на обычного 16-летнего подростка, что-то в нем было такое, что-то такое — неужели принимал какое-то модифицирующее облик лекарство? Она сщурилась, чтобы разглядеть его в темноте, и тут ее как бы ударило. Значит, никакого тебе отряда гениев и никакой надежды на спасение вместе с ними. Какая наивность, наивность — то какая, господи! Она-то всегда считала наивность не самым страшным пороком и вот теперь ошиблась, и вот теперь ей придется расплачиваться. «Думала, самая умная?» — спросил Комаров, не глядя, спросил очень взрослым голосом, без интонации. «Паша, ты не такой», — сказала, нет, прошептала; сердце от страха билось, как раненая птичка, — «Паш, ты еще можешь сделать правильный выбор. У живого мыслящего существа всегда есть выбор, понимаешь?» Откинув голову назад, Комаров засмеялся, затушил сигарету, бросил на землю и кивнул тому, другому, с чемоданчиком. «Объяснишь, или я сам?» «А, может, не надо объяснять?» — с безучастным, кислым видом сказал тот, — «лениво как-то, да и зачем ей теперь?» «Нравится», — Комаров кивнул на нее, как на дорогую машину, — «мне нравится. Хочу сделать приятное напоследок». «Ну, раз такое дело», — развел руками тот, что с чемоданчиком, — «давай, валяй, и пойдем уже в МакДак». Комаров засунул руки в карманы куртки, вынул оттуда наушники с усталым видом, стал разматывать их и как-то одновременно заговорил о том, что ФСБ, типа, давно уже имеет агентов на ее планете, что они, типа, давно выискивают агентов с той планеты здесь, на Земле, что они, типа, знают и про другие планеты и давно исследуют космос и потихоньку уничтожают жизнь везде, где она встречается, потому что, типа, уничтожать — в их природе. «Типа, у вас планета — агрессивно настроена по отношению только к нам из-за нашей агрессивной природы», — усмехнулся, — «а у нас планета — агрессивно настроена по отношению ко всем. Из-за нашей агрессивной природы. Недобрая, короче, у нас планета, заселенная пингвинчиками — людоедами, которые любят уничтожать, типа, природа такая, и мы, типа, уничтожаем». «Вы же себя уничтожаете», — сказала сквозь слезы, едва сдерживая в основании горла отвратительный горький ком рыданий, — «вы же себя не жалеете». «Дура», — засмеялся Комаров и кивнул тому, с чемоданчиком, — «Доставай поглотитель. Мы уничтожаем и вас, и третьих, и четвертых, и себя уничтожим, когда вы закончитесь, потому что хотим уничтожать, поняла теперь? Вот, например, сейчас я с огромным удовольствием уничтожу тебя. Видишь, камешек? Сейчас мы заточим в него твою душу и выбросим в море. Поверь, некоторые из наших, которые пожестче, они бы так не сюсюкали, а тебе еще повезло очень, крошка, я романтичный».

Ноябрь, 2015

У меня есть друг, о котором мне сложно писать. О котором мне вообще будет сложно говорить то, что я намереваюсь сказать, но (и в этом мое оправдание) не сказать я тоже не могу, потому что для таких людей, как он, неравнодушие, возможно, — это единственная ниточка, за которую еще можно ухватиться.

Он не герой для очерка, скорее, антигерой; много месяцев назад он потерял надежду, и кое-кто отвернулся от него — это его сломило. Но именно он как-то раз растолковал мне, что такое «наполнить смыслом каждое мгновенье», когда сказал, что на ближайшие дни у него запланировано «очередное безумие», отправился в драмтеатр и, не знаю уж, что такого он там сказал или сделал, но уже через месяц подносил вино и воду приме.

Тогда он отчаянно верил в добро и божественную справедливость, может быть, потому, что сам нуждался в этом, как никто из нас. А потом жизнь подвела его, вера рухнула, и Мишка, как всегда, оригинальный, сломался там, где бы выдержал другой.

За алкоголиком всегда легко заметить одну особенность — как бы глубоко он не врос в свой недуг, каким бы серьезным не было его положение, он до последнего будет уверять вас в том, что ситуация все еще «под контролем», что «пленку можно отмотать назад», а потом — снова запой и снова искреннее раскаяние…

Однажды весной после школы мы с Мишкой сидели на обросшей мхом крыше гаража, и он, открыв мою «Физику» для 9-го класса, от нечего делать решал все задачки «под звездочкой», с ленцой гения переходя от параграфа к параграфу. Я тогда, помню, спросила у него, мол, зачем такому таланту, как он, в школу ходить, и Мишка неожиданно вздернулся, посмотрел на меня хмурым взглядом и сказал: «Знаешь, это лучше, чем сидеть дома и каждый день лицезреть, как твой отец напивается». Я медленно кивнула. Кто бы знал, что уже совсем скоро Мишка — наш Мишка! — выберет именно такой путь.

Через несколько месяцев его отец неожиданно умер от обострившейся желудочной язвы, и Миша со своей уставшей от жизни матерью зажили одни.

Но нет-нет, тогда он еще не сдался. Тогда он пытался искать какие-то возможности, но как-то так всегда получалось, что ему никогда не предлагали достойную его головы работу, и Миша брался за любую, так что его блестящие математические способности вдруг стали ему не нужны. Он медленно, как Титаник, который нежно ложится под темную воду, стал погружаться в какой-то глубокий, коматозный сон, где, как в геометрии, нет увлекательно-изящного изгиба мысли, а есть лишь прямые «да» и «нет». «Выпьешь? –Да… За отца, которого — нет…» Его школьным друзьям долго не было все равно, а потом на их глазах, будучи совершенно пьяным, он вышвырнул из открытого окна свою костлявую кошку, и друзья быстро и молча ушли.

Но когда я его увидела, мне не стало страшно. Это был все тот же Мишка с его огромными человечными глазищами странного миндально-зеленого цвета, в которых застыла — да, да — боль. С минуту мы смотрели друг на друга, а потом — что он, что я — чтобы успокоить дрожь в коленках, упали на табуретки вокруг кухонного стола. Сквозь батарею бутылок он протянул мне свою какую-то болезненно исхудалую руку.

-Не оставишь? — еле слышно выдохнул он.

-Что ты…

В конце лета, когда мне казалось, что до победы шаг, я обнаружила его на набережной валяющимся среди иголок под елью. Я кричала, била его, — плакала даже, — но он, как любой пьяница, бормотал в ответ что-то невразумительное; а потом пришел ко мне домой и был готов клясться на крови, что этого не повторится. Я угостила его большим красным яблоком, он радостно жевал, глядя на меня своим странным взглядом, — у людей, которые пьют, глаза особенные.

Я собралась с духом и спросила, как так случилось, что он сорвался, ведь мы… ведь он так долго держался, и Мишка, наверное, от смущения ответил почти басом:

-Знаешь, это как болеутолитель.

Тогда я подняла голову и спросила:

-А если ты опять сорвешься, кто же будет моим болеутолителем?

Позже, я абсолютно случайно встретила его на вечеринке в одном из маленьких клубов нашего города. Миша был пьян, но узнал меня и хотел, было, подойти… Куда там, ему сложно было сделать даже пару шагов, да и я к тому времени уже выбежала вон.

А на следующий день, ранним утром, меня разбудил телефонный звонок, и в трубке какой-то совершенно разбитый, чужой мне человек Мишкиным голосом долго просил дать ему взаймы.

Я с интересом и как будто со стороны прислушивалась к своему еще сонному организму, и вдруг от ноющего голоса в трубке мне стало скучно. Я потянулась, вернула трубку на рычаг и, вытащив телефонную вилку из розетки, снова заснула.

2005 или 2006 год

Мой город, подсвеченный сумрачным солнцем, — это стрелы длинных улиц и хаотичное нагромождение высокой архитектуры, которая эти улицы обрамляет. Если посмотреть на город с высоты птичьего полета, окажется, что он сухой и свежий, как разрезанное яблоко. На две части его делит широкий рукав реки, блестящей изогнувшейся ленты. Берега, словно пудрой, усыпаны пляжами. Слева к городу прирастает лохматый лесной массив, ведущий в горы. Справа начинаются поля и леса с пионерскими лагерями. Когда на нашу половину шара опадает лето, всегда горячее, сухое, то ветер с реки несет в город желтовато-прозрачный туман, наполненный песчинками с пляжа. Этот ветер заметает зеленые деревья и овевает бледных горожан, которые вынуждены мерить длинными перебежками раскалившийся под черным солнцем асфальт.

Когда-то давно я тоже была одним из этих жалких комочков, обугленных под солнцем, и жила в серо-голубой высотке того города, на берегу реки, с мужем, который занимался орнитологией. Мне тогда было чуть больше 20 лет, Гене— 40, и нередко в минуты, когда я оставалась одна, а он пропадал на работе, на меня находила страшная тоска, я брала такси и спускалась в центр города забыться. Там мы с моими юными друзьями все еще цеплялись за лязгающие доспехи своего славного студенческого быта, по крупицам разбирали любовные драмы друг друга, устраивали меланхолические попойки на родительских квартирах, если, конечно, родители были на даче, принимали что-то, что принимать категорически нельзя, знакомились с заезжими художниками, такими же пустозвонами, как и мы сами, и вели разговоры об искусстве, политике и смысле жизни — но я дергалась. Я дергалась всякий раз, когда в нечетко очерченные двери клуба или чьей-нибудь квартиры входили новые люди. Меня пугал Гена, который мог найти меня в любую минуту. Я боялась, что он увидит меня, когда у меня будет рюмка в руке или, что еще хуже, когда я буду смеяться, как никогда не смеюсь дома. У него была поразительная способность одним ироничным взглядом лишать привлекательности мою любую глупость. А ведь именно глупости спасали меня от воспоминания о вечно грустном лице, снимали неизбывную и непонятную, как сама вечность, вину перед этим ученым человеком, очень тонким и поэтому, наверное, таким несчастливым в браке со мной.

До нашей встречи он жил в Академгородке, 20 с лишком лет занимаясь исследованием местных диковинных птиц, и во времена СССР его должность в научном институте, должно быть, считалась редкой и престижной. Но Советский Союз распался, те сотрудники НИИ, которые были пошустрей, разбрелись кто куда, и, пользуясь расшатанными настроениями в коллективе, в стране, а, главное, в Гениной душе, начальница начала выдавливать его с работы, чтобы отдать место своей племяннице — на этой части истории я вечно подскакивала, чтобы обнять Гену и покрыть его щеки поцелуями! Бедный, бедный Гена! К сожалению, было так легко представить себе какую-то тетку, которая взъелась на такого беззащитного человека за его талант, честность, трудолюбие и, верно, еврейство. Разумеется, он не выдержал давления.

Через какое-то время после увольнения в разговоре с давненько названивающим ему университетским приятелем, который приглашал его к нам уже скорее по привычке, чем всерьез, Гена ненавязчиво заметил, что согласен приехать, посмотреть на этих наших птиц и, к радости совершенно не ожидавшего такого поворота событий друга, вскоре сошел с поезда в моем городе — где под зелеными шарами деревьев я гуляла теплыми деньками в юности, курила сигареты, вовсю занималась любовью с Иваном, еще не представляя, что скоро он разобьет мне сердце, а, главное, смеялась, смеялась, так много смеялась. В общем, Гена поселился в моем городе как раз в тот период, когда я доучивалась в театральном вузе, скучала по рано умершей матери и переживала свои маленькие женские победы и поражения, а иногда и тоску по твердой опоре и определенности, которой у меня никогда не было ни в отношениях с отцом, ни с одним из моих ветреных кавалеров.

Мой отец, такой же университетский профессор, как и Гена, впервые принял его у себя на даче спустя неделю после того, как тот приехал в наш город, и в сравнении с моими сверстниками, Гена с его грустными глазами и немногословностью, показался мне другим. Он был похож на человека, которым мне так хотелось и никогда не было суждено стать: тонким, одаренным, задумчивым, талантливым. Я вышла за него замуж, в сущности, потому что отец был не против. Позже Гена мне рассказал, что женился на мне, потому что впервые в жизни его охватил страстный интерес к чему-то кроме птиц. У него было горячее, деятельное сердце и нежное, изысканное чувство юмора. Уже когда мы стали жить вместе, прошло года три, наверное, и жизнь вошла в ровную, натоптанную колею, я стала думать о том, что замешан этот союз на нашем общем подозрении в том, что мир — жутко одинокое место, и это одиночество, когда оно выплескивается за края чаши, легче всего переносить с кем-то еще. Что об этом всем думал тогда Гена, оставалось для меня загадкой.

Так или иначе, отец оказался не прав, считая, что отношения с мужчиной, на 20 лет старше, меня остепенят и успокоят. Хотя я довольно цинично убеждала себя в том, что неплохо устроилась, однажды, на веранде нашей дачи, прохладной ночью в сосновом бору, меня охватила такая тоска, какая, должно быть, охватывала первобытного человека, когда он, стоя под звездами, осознавал, что — один в мире, один в целой Вселенной. И эта тоска подбросила меня в воздух, подвесила вверх тормашками, зашептала в ухо: в течение трех с лишним лет вместе с кровью в моем организме стыло отчаяние. Брак с Геной, который обещал стать мне твердой опорой, стал ей, но высветил в сердце что-то другое, неизбывное и одинокое, и, как морской прибой переворачивает камушки день за днем, день за днем, без остановки, также и эта тоска внутри меня хоть и была ненавязчива — нарастала.

*

На четвертый год нашего брака, к середине лета, на город опустилась аномальная жара. Повсюду говорили про страшные пожары, происходящие в Московской области, и я вместе с Геной с замиранием сердца следила за тем, что будет дальше. Он переживал за птиц, которые умирали в пожарах, а я за него, потому что мне казалось, что его чувствительное сердце горит вместе с птицами в этих лесах. Как всегда вечерами, я бесцельно шаталась по квартире, когда он вернулся, включил телевизор, и, слушая новости, я притихла, испуганно переводя дух, опуская пальцы к рыбкам в аквариум. На солнце на пляже за день до этого у меня обгорели плечи, и теперь с них слезала кожа; я боялась даже дышать, чтобы лишний раз не тревожить густой воздух. А Гена сидел в кресле рядом, рассеянно просматривая свои записи, переключая телевизионные каналы, рассказывая о своей коллеге по работе. В его больших ладонях застыл запотевший стакан с водой, которым он неловко взмахивал на полуфразе; белки его подкрашенных синевой глаз влажно блестели.

Я слушала вполуха. Мне хотелось выключить телевизор, мне казалось, от таких новостей не то что Гену, даже самых бесчувственных людей может хватить удар— но тут он назвал эту Марину «обворожительной», и я поняла, что он не смотрит новости. Ревность. Странное чувство. Пресному сценарию нашей жизни сценка в стиле “Кармен”, наверное, не помешала бы. Я взглянула на Гену внимательным взглядом и прикусила губу, чтобы не рассмеяться — моему воображению предстала картина: я разбиваю о его лысину его любимую фарфоровую тарелку с синей птицей, распахнувшей крылья. И это меня сломало. Я прокололась и засмеялась нервным, мелким смехом.

— Я сказал что-то смешное? — он поднял на меня свои большие удивленные глаза.

— Нет, нет,— заверила я и сделала паузу, чтобы подумать над ответом,—просто ты сегодня много говоришь о Марине, я представила тебя в роли любовника, и мне стало смешно, — я запнулась, еще не закончив фразы. В моей голове это прозвучало гораздо менее обидно, чем оказалось на самом деле.

— По-твоему, я не подхожу для роли любовника? — он насупился, вскинул брови, и тут меня куснула скука. Ну, поехали.

— Да нет же, — сказала я устало, — нет же. Просто ты хороший, ты бы не стал.

— Ты ревнуешь?

Я только махнула рукой. Машинально перехватив мою кисть своей горячей ладонью, к моему удивлению, он посмотрел мне в лицо странным болезненным взглядом. Сердце у меня упало. Я ненавидела, когда он вот так вот смотрел. Жалостливо и страстно, как ребенок на игрушку, которой у него нет и быть не может. А ведь мы состояли с ним в браке уже четыре года, четыре года.

— Ладно, Ген, — я рассеянно огляделась в поисках какого-нибудь дела, — не бери только это, ради бога, в голову, договорились?

— Ответь мне, Римма, ревнуешь? — он крепко держал меня за руку, и во мне шевельнулся легкий, едва заметный червячок страха.

— А что такое? — резко спросила я и вскочила на ноги, на моей кисти остался красный след от Гениных пальцев. По его лицу пронеслось штормовое облако из множества различных чувств, но, сделав над собой видимое усилие, он отвел взгляд в сторону и, устало потирая глаза, опустил голову в свои записи.

Я сделала вид, что мне что-то нужно в другом конце комнаты, подошла к полке, где хранилась косметика и задумчиво стала покрывать кремом свою покрасневшую кисть. Незаметно разглядывая Генин затылок, я не могла избавиться от чувства, испытываемого человеком, на глазах которого кто-то получил сильную оплеуху. Дотронуться до Гены было и жалко и страшно. В тот момент он выглядел старым и беззащитным, а самое главное и, наверное, ужасное, вызывал во мне чувство жалости… Жалость? Только не это! Только не жалость. Самое худшее, что может случиться в любви к мужчине, — это преобладающее надо всеми другими чувствами чувство жалости, замешанное на материнском желании любить и оберегать. А ведь у нас была такая разница в возрасте, и это он должен был оберегать меня. Он. «Нехороший признак, нехороший, — пронеслось в моей голове».

— Гена? — я снова подошла к креслу, где он сидел, и ласково погладила его по щеке, — прости меня, ладно? Что там Марина? Говоришь, приглашает нас сегодня куда-то?

Он поднял лицо и по его потемневшим глазам я поняла, чего он хочет. Не отрывая от него взгляда, я медленно наклонилась к его губам, и наши языки сплелись в древнем, как мир, танце; его ладони, горячие и влажные от жары и пота, скользнули мне под платье, сначала по животу, потом по косточкам спины. Я утонула в Гене, утонула в этом стареньком кресле, где было так тесно и узко нам двоим. На пол полетели его записи. Мы занимались любовью, и в этот раз я старалась, может быть, чуточку слишком сильно, доказать ему свою искренность, как бы заразить его своей молодостью. Но, может быть, в том — то и была моя ошибка.

Молодость в серьезной, духовно насыщенной Гениной жизни была отжившим свой век реликтом.

Когда все закончилось, мне стало грустно. Я старалась, я так старалась все четыре года, но, что бы я ни делала, в сущности, не могла изменить качество нашей любви: мы любили друг друга с нежностью брата и сестры. Мы были двумя человеческими существами, которые нашли и согревали друг друга ночами, как если бы в космосе не было никого кроме. Он был доказательством того, что я существую. Я была доказательством того, что существует он. Но позже, когда он стоял перед зеркалом, выбирая галстук, с размеренной методичностью и своим этим извечным спокойствием на лице, мне стало тяжело дышать. Было невозможно уместить в своем сознании тот факт, что в нем одном, пусть и самом родном, будет навсегда сосредоточена вся моя судьба, вся моя жизнь… В моей голове пронеслась циничная мыслишка: а буду ли грустить, если он умрет? С его больным, испереживавшимся сердцем это не так уже невероятно. Я направилась в спальню, чувствуя, как каждый сустав в моем теле словно деревенеет, передо мной висели плечики с платьями, и прежде, чем я смогла сосредоточиться и выбрать что-то одно, прошло довольно много времени.

— Римма, — вокруг моей талии сомкнулось теплое кольцо знакомых рук, — ты в моем любимом платье… Спасибо, родная… вечеринка будет допоздна, захвати теплый свитер… бог мой! Ты что так дышишь?

А в кольце его объятий я была, как рыба, которая судорожно глотает ртом воздух. Потому что нежной предательской волной ее выкинуло на раскаленный берег, и последнее, что ей было сейчас нужно, это, конечно же, теплый свитер.

*

Мы стояли у большого зеркала, и Гена заботливо вглядывался в серое пятно недвижного лица, которое я склонна была считать своим. Меня пугал лихорадочный блеск посветлевших глаз, суховатый овал сжатых губ. Я сказала, что неважно себя чувствую, но он настоял, что это солнце, что на природе, у воды мне станет легче дышать. Меня охватила покорность, сил сопротивляться у меня не было. Так что мы сели в автомобиль и, просверлив в белой жаре воздушный тоннель, умчались из города. Как он и хотел, я оказалась на природе, на борту маленького корабля, который — намеренно ли? — сел на мель в местах близ Марининой дачи и был переоборудован в ресторанчик.

Здесь намечалось торжество; к месту плавно подъезжали готовые «кутнуть» профессора, там же был и мой отец, который тепло встретил меня на борту и озабоченно спросил, почему я такая бледная. Я все свалила на жару, но он все равно расплылся в улыбке, погрозил мне пальцем и сказал: «а не то ли это самое, что я думаю?» С тех пор, как я вышла замуж, он все время говорил о внуках.

Марины на этом празднике жизни пока не было, и отец отпустил меня на осмотр местных достопримечательностей. Главной из них был, несомненно, пляж, языком раскинувшийся у оконечности соснового леса, неподалеку от нашего гастрономического корабля. На пляже шумела банда молодых ребят. Они жгли сосиски в костре, а в перерывах между песнями окунались в реке черничного цвета. Мне стало и весело и грустно. Давно ли я в последний раз виделась со своими институтскими друзьями?

Прислонившись теплой щекой к флагштоку, я смотрела на эту подвыпившую компанию и буквально затылком чувствовала, какой долгий вечер мне предстоит. За моей спиной все больше и больше распалялись благовоспитанные профессора, жаждущие обсудить премию Марины, которую ей, судя по всему, либо кто-то где-то уже вручил, либо только собирался вручить.

«Ну вот, Римма, подумала я, опять ты оказалась там, где тебе места нет…» Но самое плохое, что таких вот мест становилось все больше, они накапливались, чуть ли не стали неотъемлемой частью моей семейной жизни. И завершающим аккордом похоронного марша в голову мне пришла мысль о том, что если бы такой разницы в наших интересах не было, то, может быть, и нас с Геной в контексте друг друга тоже не существовало бы, потому что, парадоксальным образом, нас объединяла именно наша непохожесть.

Незаметно наступил вечер. На борту корабля вспыхнули разноцветные лампочки и разомкнули обступившие со всех сторон сумерки. Я обернулась. На палубе для гостей ресторана заиграл нарядный летний оркестр, как же хорош был трубач в белом! Мои обоженные под солнцем плечи охватило приятное волнение; думаю, виной всему была живая музыка, она всегда действовала возбуждающе на мои нервы. В теплую макушку задувал ветер. Я решительно направилась танцевать. Меня под руки подхватил удивительно подвижный божий одуван. И мы, не говоря друг другу ни слова, прокружили по палубе добрых полвечера. У него были теплые глаза, пожалуй, чересчур светлые, в них плескалась благодарность, и, мне кажется, дай я ему маленький намек, его руки оказались бы в неположенном месте, но вместо того, чтобы сердить меня, меня это только смешило. Наверное, это был самый нескучный старикан из всех собравшихся на этом борту.

Наконец, на нас стали поглядывать. Прыснув, он меня отпустил, но в глазах его мелькнуло сожаление. Скинув челку с разгоряченного лба, я попыталась восстановить дыхание и отошла в самый темный уголок палубы. На небе высыпали плеяды серебристых звезд. Сколько же мы протанцевали? Я глубоко вздохнула, все вокруг напитал тяжелый, сладковато-густой запах сосны. После танцев мне было душно. Я решила искупаться на том пляже. Сейчас же.

Спустившись на пляж, чуть дальше от того места, где гудела молодежь, я скинула платье и незаметно для всех, под ночной тенью корабля, вошла в воду. Вода была холодной и сразу же вернула мне бодрое самочувствие и ясность мысли. Я перестала беспокоиться о своей прическе, наплевав на то, что подумают обо мне профессора, и нырнула в темную опасную толщу с головой, а когда вынырнула, подумала, что Гена был прав. Как всегда он был прав, когда вытащил меня сюда. Это была сказка. На мои мокрые волосы набросился теплый порыв ветра, на том берегу перемигнули ненавязчивые огоньки дороги, в небе, казалось бы, совсем близко от меня, раскинулись долины и реки звезд, и я подумала, а не остаться ли мне здесь навсегда. Ведь на берегу поджидала реальность, и этой реальностью был не только глухой лес, расположившийся за полудугой светлого песка. Там был мой брак, там был Гена.

Медленно я поплыла к берегу, глядя на беспокойно покачивающиеся силуэты темных сосен, с неохотой, неторопливо вышла на берег, отжала мокрые волосы и решила напроситься к красному костерку.

Их компания состояла из девушек и парней по виду чуть старше меня. Брынча на гитаре и потягивая что-то дешевое из бумажных стаканчиков, они сидели максимально близко к огню и, кажется, были не очень-то довольны тем, что кто-то чужой нарушил их уединение. Но, по-видимому, выглядела я очень жалко и мирно, потому что один из них все-таки сжалился и предложил мне присесть.

— Ставь старуха самовар, будем слушать Мановар, — сказал он, и все мы рассмеялись этой старой, давно не смешной шутке, просто потому что были приятны друг другу. Кто-то из них накинул мне на плечи полотенце, и я поняла, что замерзла. После многомесячной жары замерзнуть было невероятно здорово, и я поднесла руки к костру, незаметно разглядывая всех тех, кто сидел рядом.

Все они были похожи, как две капли: замерзшие, растрепанные, курящие, готовые взорваться от смеха от любой глупости. Да, от них можно было ожидать чего угодно, я даже немножко испугалась, когда уже уселась между двумя из них: они были безумные, живые и очень молодые; орали песни Агаты Кристи, Джона Леннона и выпивали. Но такому же точно миру, пьяному, обоженному заревом бесшабашной молодости, все еще принадлежала и я. И страх ушел, а на смену ему пришла радость, настолько давно не испытываемая мной, что от нее одной я немного опьянела. А потом, словно злой гений, у огня появился мой муж. Лицо у него было огорченное и злое. Под повисшее молчание он взял меня за руку, как нашкодившее дитя, и повел на корабль.

За спиной раздались смешки, легкое улюлюканье и посвистывание. Но, следуя за Геной, я обиженно молчала, испытывая отчаяние, которому бы не могли помочь ни слезы, ни слова. Как ребенку, мне хотелось сделать побольнее строгому родителю, потому что он снова затягивал меня на свою унылую планетку, и как бы глупо это ни было, я уже даже придумала какие-то колкие слова, когда Гена сказал:

— Слушай, Римма, ты можешь идти, куда захочешь, просто одень теплый свитер и предупреди меня заранее.

Я улыбнулась. Ага, просто класс. И ведь не придерешься. Зараннее спланированное и прописанное по правилам веселье — именно так состоялась эта жутко унылая корабельная вечеринка. Контроль и забота — где начиналось одно и кончалось другое? У меня в голове что-то перемкнуло, и все вокруг слегка закружилось. Он всегда на шаг впереди тебя, подумала я, на сто шагов впереди, и я тихонечко засмеялась.

Гена нахмурился из-за этого смеха, не понял его и хотел было что-то спросить, но тут из темноты нам навстречу вынырнула одинокая фигура, по-видимому, одного из той компании. Это был молодой человек в легком черном свитере и — мыслимо ли такое ночью? — надвинутых на глаза солнечных очках. В его губах дрожал огонек подожженной сигареты. Не обращая на нас ровно никакого внимания, засунув руки в карманы, высокий и сутулый, он брел по направлению к костру. Мне стало интересно, где же он пропадал, когда там грелась я.

Гена посмотрел на него с неприязнью и сильнее прижал меня к своему плечу. Но тут за нашими спинами раздалось радостное гиканье, верно, они увидели парня в солнечных очках, и я подумала, что это последний гвоздь в крышку гроба моей свободы и утекающей, как песок сквозь пальцы, молодости.

Мы поднялись на корабль, Гена ушёл за свитером, а во рту у меня все так пересохло, как будто там пылала пустыня Сахара. Мне казалось, вместо звезд на небе размыто светят корабельные лампочки — я дрожала. И даже одев теплый свитер, я все равно дрожала. Может, так начинался мой грипп. Я больше не могла там находиться и уже было хотела сказать об этом Гене, когда он увидел женщину в инвалидной коляске и поспешил к ней.

— Геночка! — воскликнула она, протягивая к нему руки, — Римма? Это вы? Я так рада, наконец, с вами увидеться!

Я натянуто улыбнулась, внутри меня все замерло. Я всегда чувствовала неловкость рядом с людьми в инвалидном кресле и не знала, как вести себя рядом с ними. Плюс, мне казалось все-таки довольно бесчеловечным привозить девушку, которая не может танцевать, на вечеринку, где многие танцуют. Но я еще не знала, что, во-первых, передо мной «хозяйка» праздника, которая сама его и организовала, а, во-вторых, что именно за отсутствие подобной щепетильности и по-настоящему полноценный образ жизни все и любили Марину. Сильную, цельную, обаятельную.

— Как же я рада с вами познакомиться, — повторила она, когда Гена меня представил, и засмеялась, — Генка, видишь, твоя жена смутилась. Римма, я вас умоляю, пожалуйста, давайте не будем переживать, что я в кресле, я в кресле с девяти лет, обещаете, что вы не будете из-за меня переживать?

Я волей-неволей улыбнулась, пообещала, что не буду и взглянула на Гену. У меня перехватило дыхание. Вот оно! Мой муж смотрел на Марину знакомым мне взглядом, в которым горел огонек нежности. Ревность — странное чувство, странное, странное, очень странное, особенно ревность к Гене.

— Думаю, все-таки придется немножко попереживать для приличия, — хрипловато сказала я, мне страшно хотелось пить, и я как-то неясно понимала, о чем тут еще надо разговаривать, — а потом я напьюсь и мне будет наплевать на все и вся, на вас, включительно, пойдет такой план?

Марина рассыпала вокруг себя бутон чистого звонкого смеха.

— Пойдет, но я не верю, что вам будет наплевать. Гена рассказывал, что у вас чистое и доброе сердце, — она ласково поглядела в его лицо, и я очень спокойно задумалась над тем, а сколько же ночей вместе они провели за одним рабочим столом, что он успел рассказать ей про мое сердце, впрочем… возможно ли, когда ты в инвалидном кресле?..

— А если даже это чуть-чуть правда, Римма, то это в духе Гены! Он бы ни за что не женился на какой-нибудь старой, скучной грымзе из нашего ВУЗа вроде меня. Правда, Генка?

Они оба рассмеялись, потому что были уверены в том, что таковых там нет.

— Лучше бы женился, — миролюбиво проговорила я, потому что они там еще как были.

Гена весело хмыкнул, он явно получал от этого разговора колоссальное удовольствие.

— Марин, что вы с ним сделали, — сказала я, глядя ей в глаза, чтобы она не подумала, что в моих словах есть враждебность, — он светится, как Лунь.

Лицо Марины залила краска, ушки стали розоватыми и почти прозрачными, и тут же я устыдилась того, что смущаю это беззащитное создание.

— Я имею в виду, он всегда такой замкнутый, это хорошо, что вы его расшевелили.

— Гена — замкнутый? — ахнула Марина, подняв на него глаза, и что-то в его взгляде заставило ее осечься.

Я поняла и, откровенно засмеявшись, сказала:

— Ну, очевидно, замкнутый, по крайней мере, со мной.

Марина бросила на нас испуганный взгляд, быстро оценив ситуацию, и видимо, решив, что продолжать этот разговор опасно, попросила Гену повозить ее по палубе, с ловкой беззаботностью — каковая меня в ней удивила.

— Римма, сейчас мой муж вам принесет что-нибудь, — быстро сказала она, бросив на меня беспокойный взгляд; я пожала плечами, — Кирил!! Кирилл! Принеси, пожалуйста, сюда попить чего-нибудь!

Я подумала, между прочим, что это дохлый номер ждать какого-то там ее мужа, который наверняка завис в разговоре о птицах и черепахах со своими друзьями-профессорами, и уже, было, отправилась на ватных ногах в экспедицию к столику с напитками, как вдруг передо мной вырос парень с пляжа. Теперь, правда, его солнечные очки затерялись в лохматых каштановых волосах, и в отсветах корабельных огоньков я увидела его глаза, мне показалось, что глаза у него серо-зеленые.

В руках у него был конусообразный бокал с маргаритой, на длинной прохладной ножке скопились влажные капли воды, и я машинально, забыв попросить разрешения, потянулась за ним, поднесла его ко рту, и с облегчением почувствовала, как на горячем языке медленно плавится кубик льда.

— Кирилл, — сказал он, глядя на меня с усмешкой.

— Простите?

— Очень приятно, муж Марины, Кирилл.

т — Что? — машинально переспросила я. Это было удивительно.— Как это вы Кирилл? Маринин Кирилл? А где же ваша лысина и очки, Кирилл? По всем правилам, вы не должны быть нонконформистом с кострища.

— Лысина и очки? — он вскинул брови, — почему у меня должны быть?.. а-а, нет, я не работаю в институте, — и засмеялся.

— Римма?

Я резко обернулась. Видимо, круг по палубе благополучно завершился. Позади нас стояли Гена с Мариной, и Марина смотрела на нас с Кириллом, как пастух на своих любимых заблудших овечек.

— Слушай, Кир, а почему бы тебе не потанцевать с Риммой? Мне так неловко, что я Гену все время занимаю…

Я нервно усмехнулась и подумала, что она делает скидку на мою молодость, хотя сама далеко не старуха. Мне было не по себе. Сколько же уверенности в себе нужно иметь, чтобы добровольно предложить своему мужу потанцевать с другой привлекательной женщиной? Я снова окинула их внимательным взглядом. Марина улыбалась, Кирилл улыбался и Гена — кажется, он был взбудоражен разговором, теплой чашкой кофе и ночным ветром — тоже улыбался.

Это благородное доверие друг к другу вызвало во мне и умиление и зависть.

— А вы не боитесь, что я соблазню вашего мужа? —спросила я, потому что не смогла удержаться.

— Может быть, я надеюсь на это, — засмеялась Марина. — Хоть развлечется.

— Вот глупая, — покачал головой Кирилл и одарил Марину нежным взглядом.

Мы прошли на танцпол, и на наши руки и плечи легли пятна света. Меня слегка знобило.

— Ребята с пляжа сказали, что ты у них была главной запевалой, — проговорил он, меряя меня насмешливым взглядом.

— А ты любишь музыку? — спросила я.

— Что люблю?

— Музыку? — повторила я.

Кирилл рассмеялся. Словно яркая разворачивающаяся лента, из его солнечного сплетения вылился заразительный смех, пульсирующий в бесстыдно откинутой шее, отражающийся от холодного лезвия зубов. Мне захотелось дотронуться до этого радостного лица, до этой гибкой загорелой шеи… само жизнелюбие тугим клубком энергии свернулось в его груди.

Одна женщина с клювообразным носом застыла неподалеку от нас, сжав в руке бокал с вином, она тоже прислушивалась к этому смеху. В ее взгляде промелькнула тоска человека, который жаждет обладать и не может, мы любовались вместе.

Кирилл все еще смеялся.

— Ну, что такое? Что ты смеешься? Что смешного?

— Да нет, просто я гитарист, а ваш “Беспечный ангел” — это… это была не музыка, — немного отдышавшись, он снова повел меня в танце и почти совсем серьезно добавил: — это было смешно.

— Если хочешь знать, что по-настоящему смешно, мерзкий ты сноб, так это то, что твоя жена — черепашистка, мой муж — какадуист, а женились они не на друг друге.

Кирилл улыбнулся, но чуть позже, чем я ожидала, как бы задумавшись, и неторопливо положил свои кисти на мои обоженные плечи.

—Ну, что? Пойдешь на пляж петь дальше? — спросил он, и я подняла на него глаза.

Трубач, словно влекомый ветром, выдул из трубы резкий звук.

Я поискала взглядом Гену. Они с Мариной сидели за столиком неподалеку от нас.

Марина что-то оживленно говорила, Гена пристально смотрел в сторону танцплощадки. Контроль и учет. Вечный контроль. Вечный учет.

— Пойду, —тихо сказала я, и мы почувствовали себя, как заговорщики, которых связала тайна, хотя, вроде бы, никакой тайны не было, — только их предупредим.

— Ах, Ген, ну как ты можешь быть таким бессердечным по отношению к себе! — говорила Марина, когда мы подошли к ним поближе. — Вы представляете, этот человек убеждает меня, что пальцем не пошевелил ради успешного завершения проекта. Разве это не гнусная ложь?

«Гнусная ложь, — автоматически повторила я про себя». О чем это она? И мне ничего не пришло в голову для ответа. Кирилл отвернулся в сторону, потягивая свой коктейль, и я, не скрывая своего восхищения, загляделась на его профиль. Интересно, о чем он задумался? Может, о том, как по-настоящему красиво звучит “Беспечный ангел”, если его играет профессиональный гитарист? Я улыбнулась и машинально перехватила Генин взгляд. Он увидел, что я смотрю на Кирилла, и, наверное, как всегда, прочитал все мои мысли по одному выражению моего лица.

— Ты что-то сказал? — переспросила я, но он покачал головой и отвернулся; и если до этого меня еще чуть-чуть грызла совесть, то сейчас я окончательно решила, что будет лучше не говорить ему про пляж.

Моментально почувствовав, что в воздухе повисло напряжение, Марина, пользуясь своим звериным чутьем, сменила тему.

— Кир, ну а ты как? — очень ласково спросила она, — тебе хоть немножко весело?

Вздрогнув при упоминании собственного имени, Кирилл обернулся. У него было бледное лицо, но он рассмеялся и сказал:

— Ты знаешь.

Марина грустно улыбнулась и, разгадав выражение этого лица, он тут же поднес ее тоненькое запястье к своим губам, как будто извиняясь.

Я сказала, что иду просить оркестр сыграть что-нибудь веселое, а сама проскользнула в толпу на танцполе. Где-то совсем рядом, в тихом плеске, стыли речные волны. Оркестр на борту играл плавный, убаюкивающий джаз, воздух можно было есть ложкой, а вода казалась не такой страшной, как раньше. Проследив за тем, чтобы меня не увидел Гена, я спустилась на берег и по полоске пляжа побрела к красному костру. И тут, словно спятив, на меня нахлынул обжигающий порыв ветра, взъерошил волосы, обжег уши, непонятно из каких краев принес холод и облегчение. Я прикрыла лицо руками и повернулась к кораблю-ресторанчику. Облокотившись на железные перильца палубы, Кирилл внимательно смотрел мне вслед и медленно закуривал сигарету. Пахло золой и мокрым деревом. Вокруг было зябко и темно, но я знала, почему не мерзну: на мне был теплый свитер.

2013 год

— Слушай, Ал.

— Да?

— А почему ты не бесишься, что я пью и в школе обэжэшником работаю?

— Что-то я не поняла, с чего такой резкий скачок мыслей.

— Нет, ну, я же пью, и платят мне 25 тысяч в месяц, Ал?

— Ты так на комплименты напрашиваешься? — она со вздохом встала из-за стола, — или просто нашел другую и ищешь ссоры?

— Да кто на меня позарится кроме Светки из 11-го В!

— Веселов, как ты ОБЖ — то преподаешь детям, вот объясни мне, пожалуйста? — она закатала рукава, включила кран и принялась мыть посуду, — ты же, прости господи, идиот.

— Ал, — Марк подошел к ней и обнял за плечи, — в том-то и дело, что я идиот. Идиотский идиот в стране идиотов. У тебя в нашем классе было аж три ухажера, а ты взяла и выбрала меня. Мне просто интересно, понимаешь ты? — он легонько поцеловал ее в волосы. — Интересно.

— Собираешь материал для новой книги? — она смыла мыльную воду с ладоней.

— Ну, можно и так сказать, — Марк выключил воду и повернул жену лицом к себе, — давай рассказывай.

Она покачала головой, вытерла руки и села на диванчик у стены. Марк устроился рядом с ней и закинул ноги на подоконник, где стоял довольно жалкого вида, жухлый цветок в горшке — вот, все у Алки спустя рукава, никакая она хозяйка, никакая.

— Во-первых, не так сильно ты и пьешь, — она пожала плечами и устроилась у него подмышкой, — во-вторых, мне нравится твоя туалетная вода.

— Это причина, солнышко.

— Но в душ тебе все равно не мешало бы сейчас. В-третьих, вот из-за этого всего!

— Из-за этого всего?

— Да, из-за этого всего. Ты один большой киндер-сюрприз. Задашь вопрос вопросов, сиди потом ломай голову.

— Но я — писатель, это нормально, мы, писатели, задаем вопросы…

— Помолчи секунду, ради бога, ты хочешь узнать ответ или не хочешь? У меня, на самом деле, есть целая история.

— Да, госпожа, слушаю, госпожа.

— Записываешь? Это трагическая, полная страстей история произошла много-много лет назад в прекрасном королевстве под названием Крым — хочешь правду, Веселов?

Марк утвердительно качнул головой, потянулся к пакету томатного сока, который стоял на столе и сделал большой глоток прямо из него. На пакете образовался красный подтек, который он, не удержавшись, слизнул языком.

— Хочу.

— Я в тебя влюбилась, когда нам было лет по одиннадцать, наверное.

— Так давно?

— На море. Помнишь, мы тогда еще в «Артеке» отдыхали всем классом?

— Смутно! Сколько лет-то уже прошло! — Марк перевернул пакет вверх дном, пытаясь выбить из него остатки красной жижи.

Алка раздраженно покачала головой:

— Вот когда дело доходит до каких-то неважных вещей, у тебя в голове целый склад всякой рухляди веками хранится, честное слово. Короче. Дело было так. Мы поехали всем лагерем на автобусе смотреть Ласточкино Гнездо. Вспоминай, как было; на улице стоит жара, в автобусе духота, водитель — местный, красивый, загорелый, безголовый, несется по всем этим серпантинам. Что ты думаешь, половину нас, московских, укачало, конечно. Не привыкли нестись по такой погоде по серпантину, дети-то московские, хилые. И, вот, смотрю я, вы с Киркой режетесь в карты на заднем сидении, и вам по барабану и серпантины, и духота, и все на свете, кроме ваших этих загорелых морд… и ты, естественно, смеешься, Веселов, так сильно, что аж щеку прикусил, и только еще сильнее от этого смеешься, и эта твоя бордовая рваная футболка на сквозняке вздувается, ходит на тебе ходуном, как пузырь… старая, рваная футболка — я помню, тогда очень сильно испугалась, что тебя может продуть. Ни за кого не пугалась раньше, слишком маленькая была, а тут испугалась, что ты заболеешь и умрешь, и больше я не услышу твой идиотский смех и не увижу эту футболку дурацкую. Тогда и влюбилась, наверное.

Она вздернула брови, посмотрела на него и, быстренько оценив ситуацию, поняла, что он не смеется над ней, что, на самом деле, на его лице написано даже что-то вроде нежности — и залезла ему подмышку. Марк продел левую руку под ее голову, чтобы поцеловать, прошептать не имеющие никакого смысла слова в теплое розоватое ушко с такой знакомой родинкой на мочке.

Он вспомнил, про что она говорила. Прогорклый от машинного масла автобус, жарящее солнце, обжигающе черный раскаленный асфальт серпантина, и ослепительное море в серебристой чешуе, смотреть на которое так больно, что иначе как огнедышащим драконом его и не назовешь.

— Я тебя так любила, Веселов, особенно потом, в старших классах, когда вы с Киркой стали встречаться. Это было самое счастливое время в моей жизни. Мучилась очень, но все эти чувства… — она мотнула головой, — такие яркие, сильные, наверное, самые сильные в моей жизни.

— Помню-помню, — рассмеялся Марк, — нет, правда, я помню тебя хорошо в то время, ходила таким затравленным зверенышем… взгляд злющий.

— Подожди, так, ты знал, что я в тебя была влюблена? — ахнула Алка, — а что ничего не сказал?

— А все знали. Да и что тут скажешь? — он пожал плечами, — вот, видишь, женился потом.

Она покачала головой.

— Ты знаешь, ведь я вам потом с ней так завидовала, особенно на крыше… помнишь тогда, на крыше? Когда у Киры был день рождения, и вы еще, как идиоты, нажрались этого гудрона, потом тебя тошнило. Господи, что за идиоты, — она выдохнула, — вот скажи мне, зачем вы жрали гудрон?

Марк затряс плечами от смеха и прикрыл глаза ладонью правой руки. Он хорошо помнил этот эпизод, и это был замечательный эпизод, но Алке об этом, конечно, знать было не надо. Потому что потом, после того, как его несколько раз вырвало на этой самой крыше, черным гудроном, перемешанным с шоколадкой, Кира из жалости осталась с ним на ночь, и утром они впервые занялись любовью, как настоящие взрослые люди, не то, что раньше. Родители Марка уехали на дачу накануне, за грязным стеклом оконной рамы краснелась заря, и они оба, совершенно счастливые от осознания своей правоты, молодости и самостоятельности, лежали, притихнув, глядя в глаза друг другу. А в глазах расплывались зрачки.

— Знаешь, мне бы ни за что не пришло в голову есть гудрон, Веселов, я была разумная, вся такая правильная. Но то, что его ели вы оба, придало этому событию какое-то дурацкое очарование. Мне казалось, что единственный способ стать счастливой — есть гудрон с кем-нибудь из вас, понимаешь? Есть гудрон, выпивать, тошнить, заниматься своими маленькими сердечными драмами, обсуждать то, что вам интересно, ходить на эти скучные спектакли ваши, читать эти ваши книжки фантастические, писать какие-то сценарии, ставить какие-то сценки, обсуждать засосы, которые оставил на шее Петровой Иванов, прикрывать их шарфиком в 30 градусов жары, лишь бы не заметила мама, как будто мама полная дура… Представляешь, я до сих пор храню эти шарфики, черновики твои, Киркины касеты с этими ее прослушиваниями, а помнишь, как вы отправляли их Гасу Ван Сенту в Голливуд по Почте России? Господи.

Она засмеялась.

— Но ты крутила с Булавкиным, — виновато проговорил Марк и аккуратно убрал с ее лба прядь рыжих волос, — все-таки тебе было не так скучно, так ведь?

— Нет, мне не было скучно, — Алка засмеялась низким смехом, отчего все внутри у Марка вдруг пошатнулось и поплыло, подобно люстре, дрейфующей по затопленным отсекам «Титаника». — У Булавкина были довольно грубые губы, обветренные такие, обведенные красным ободом.

— Значит, красным ободом? Да он только и делал, что играл в футбол на своей бетонке. С красным ободом.

Алка посмотрела на него смеющимся взглядом.

— Ревнуешь? Ну, поревнуй, может, полегчает, только кто первым завел этот разговор?

Он махнул рукой и встал с дивана.

— А помнишь этот стадион? — она удержала его за руку и улыбнулась, — сейчас его нет, пшик, и нет места, вот как бывает. А помнишь, какой он был, да? Белый, белый бетон, лавки из бетона, дорожки, залитые бетоном, теннисная стенка из бетона, и все такое круглое, под палящим солнцем, бетонное; и только глазок зеленого травяного поля посередине. И бьющаяся черная точка — Булавкин со своим мячом, чеканит, чеканит, чеканит, как остервенелый.

— Чеканит, чеканит,— машинально повторил Марк, — пожалуй, пойду я все-таки в душ.

— Марк? Ну, ты что, обиделся, что ли? Серьезно? Булавкин же, он…

— Ну, что он?

Она смотрела на него большими глазами, которые вдруг стали его раздражать. И он встал.

В ванной пахло Алкиным шампунем и ароматическими свечами. Марк медленно разделся и, встав под теплые струи, стал остервенело намыливать волосы. На душе скребли кошки. Весь этот разговор непонятно с чего растревожил его, как будто всколыхнул осадок, долгое время покоившийся на дне стакана. Кира, Булавкин, Артек.

— Можно к тебе?

Дверь приоткрылась, и во входном проеме появилась Алка. На ней был махровый зеленый халат, красивые рыжие волосы она подобрала в высокий хвост, наверное, специально, чтобы не замочить.

— Алка, я грязный, — ответил с досадой Марк. Ему хотелось побыть одному.

— Я же сказала, что мне нравится, как ты пахнешь, — она сбросила с себя халат, ступила под горячие струи душа и прикоснулась губами сначала к его шее, потом обхватила за талию, поцеловала в плечо. Их обволакивал кипящий, густой пар, и за этой зыбкой стеной пара ее силуэт казался тонким, почти нереальным.

— Ты ведь на меня не обиделся? — спросила она.

— Да за что мне обижаться-то?

— Ну, не знаю, за Булавкина.

— Да нет, — сказал он, хотя это была ложь.

— Тогда почему ты такой? Неужели вернулись симптомы?

— Нет, милая, не вернулись.

— Но почему ты тогда убежал?..

— Хотелось побыть одному.

— Ты должен мне пообещать, что расскажешь, если симптомы вернутся, — сказала Алка, силой поворачивая его к себе,— пожалуйста. Ты обещаешь? Сразу, как только симптомы вернутся?

— Они не вернутся, — проговорил Марк, сосредоточенно опуская свою правую ладонь ей на шею, ему не хотелось обещать, а он знал очень хороший способ заставить ее перестать задавать все эти вопросы, — только не переживай ни о чем таком, ладно?

Под его плавно дрейфующими пальцами забилось несколько голубых жилок, ее взволнованный взгляд соприкоснулся с блеском его светлых голубых глаз, и он потянулся к ее губам. Последнее, о чем Марк успел подумать, было: «А все-таки она намочит волосы».

***

Обдумывая сюжет для нового рассказа — он был про одного писателя, который в дневное время подрабатывал обэжэшником, а вечером превращался в рабочего автомастерской — Марк усиленно размышлял о том, как тяжело ему придется на сегодняшнем мюзикле.

Он, конечно, пытался убедить Алку в том, что ему не может понравится спектакль, где мужики в обтягивающих лосинах катаются на роликах, изображая вампиров, но жена была неумолима. Тем более что у нее появилась поддержка в виде Аськи, которая уже приехала из Донецка и поселилась у них на квартире. Обе женщины прицепились к Марку намертво, пока он не пообещал, что сходит на этот спектакль вместе с ними. «Тебе понравится», — пробормотала жена, когда он уже сдался.

Настенные часы показывали без пятнадцати шесть. Марк задумчиво склонил голову, бегло осмотрел цилиндры и провел указательным пальцем по V-образным косточкам двигателя: с первого взгляда все в нем было исправно, но он-то знал, что внутри этого старенького терпилы уже затаился рак.

Марку нравились моторы, они напоминали ему вырванные сердца, которым он был в силах вернуть пульс жизни. Его ладони легли на угол развала — тут надо было понять, как именно угол, обеспечивающий самую устойчивую работу, оказался не так уж и устойчив — когда зазвонил телефон.

— Алло! — сказал голос Артура. — Они знают, где ты.

— Ты им сказал?

— Нет времени объяснять, беги, — проговорили на том конце провода, после чего связь оборвалась.

Марк машинально отложил мобильный телефон, помедлил еще секунд пять, а потом сорвался с места.

За его спиной штора автомастерской плавно опустилась на землю. А что, если они сделают что-то с ребенком? Поворот — забор — переулок — ворота — еще один переулок — дорога — его школа — перекресток — красный — на ту сторону…

Мимо пролетали магазины, машины и люди, которых Марк расталкивал руками.

— Ты охерел, мужик?

— Под ноги надо смотреть!

— Мудила, смотри, куда прешь!

На улице было темно и бушевал ветер, из канализационных люков исходил легкий пар, прохожие ныряли в переходы и заходили в кафе, гаишники, затаившиеся на укромной обочине, подлавливали водителей. Все было, как всегда, оставалось только завернуть за угол, привычным взглядом поймать угол магазина мужских костюмов и забежать под арку.

Домой!

Дорога — светофор — арка — подъезд… Где же подъезд?

Ряд одинаковых домов заслонял собою небо.

Марк метнулся под одну из арок.

Во дворе стало совсем темно из-за покачивающихся деревьев, какая-то женщина с коляской гуляла во дворе, разговаривая по телефону, но знакомого подъезда нигде не было видно.

Он чуть не опрокинул коляску, стал извиняться, и женщина, испуганная, ошарашенная, постаралась скрыться из его поля зрения как можно скорее.

Знакомого подъезда нигде не было.

Вместо него во дворе высилась какая-то рухлядь, которую реставрировали две бригады строителей.

— Я ищу дом номер 133, — крикнул Марк строителям, — или, постойте, 331…

— Какой-какой номер? — прокричал в ответ один из строителей.

— Но он всегда был здесь, — проговорил Марк и громко повторил: — он всегда был здесь! рядом с магазином зонтиков и мужских костюмов!

— Какой номер нужен тебе, мужик? — строитель посветил ему в лицо фонарем со своей верхотуры, — глаза залил?.. Номер какой тебе надо, говорю, 133? Вон там -133!

Марк, как во сне, метнулся назад в арку, пересек улицу, забежал в соседний двор, не без удивления обнаружил там магазин зонтиков и увидел, как из знакомого подъезда выходит его жена, а за ней и Аська.

Все здесь было, словно в зазеркалье, и вдруг что-то в голове у Марка защемило.

Он сел на лавочку и натужно потер лоб — шум улиц мешал ему сосредоточиться, он устал, очень устал. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы поднять голову, когда Алка подошла к нему поближе.

— Слава Богу! — воскликнула она, всплеснув руками, — ты почему трубку не берешь? Я уже подумала что-то случилось.

— А где ребенок? — спросил Марк. Не время и не место было объяснять, что ребенка надо срочно увозить.

— У матери побудет пару дней, — ответила она, — не тянуть же с собой в театр. Да и Аське надо побольше места, ты не думаешь?

Она стояла совсем рядом с ним, распространяя вокруг себя облако легких и нежных духов. Красивая, подумал он, успокаиваясь, как всегда, в ее присутствии, безупречно красивая, и как ей только удалось вернуть себя в такую форму после родов…

На Алке было обтягивающее платье шоколадного цвета и меховой жилет, подаренный отцом в день рождения, а под руку ее держала Ася, тоже красивая донельзя.

Итак, мюзикл. Марк с детства любил театр, но мюзиклы — что-то в них его всегда жутко раздражало. В дополнение ко всем удовольствиям сегодняшнего дня ему сегодня придется еще часа два таращиться на вампиров в колготках.

— Пусть подольше у бабушки побудет, хорошо? — он наклонился к жене и, не удержавшись, чуть помешкав, поцеловал ее в губы теплым, интимным поцелуем прямо на глазах у Аськи, которая скривила ироничную мордочку.

— Харэ лизаться! Твой сюрприз уже заждался. Что? Ты не знал? Мы приготовили тебе театральный сюрприз.

— Где твой телефон, Марк? — Алка отстранилась и посмотрела на него взглядом, который, по ее задумке, должен был быть, наверное, строгим, но из-за поцелуя оказался, скорее, взволнованным, — мы звонили тебе раз пять.

— Трубку я на работе оставил, — задумчиво ответил Марк, похлопывая себя по карманам.

— Опоздун, — протянула Аська и негромко засмеялась, — отличный вкус, Ал, превосходный выбор.

— Тебе еще с нами жить два дня, смотри, как бы я тебе не подсыпал яда,— мягко улыбнулся Марк и потрепал Аську по щеке.

Отпрыгнув с возмущенным окриком, она треснула его по ладони, и, Марк рассмеялся. Опоздун! Она провела в их квартире уже несколько дней, но он так и не успел разглядеть ее за своими заботами.

А она ведь ничуть не изменилась. Такая же неприрученная, худющая, одареннная, теперь вот Аська была никому не нужна: ни стране, в которой жила последние годы, ни своему мужу, который с радостью убежал на войну, потому что это было гораздо проще унылого, вечно голодного быта. Но она ничуть не изменилась внутренне — разве что чуть-чуть постарела внешне, ну да кто из них помолодел?

Они не виделись, казалось бы, лет сто, и за это время от рака скончался Аськин отец, они с мужем чуть не развелись на почве безденежья, она потеряла ребенка на шестом месяце беременности, но ее так и не покинул ни привычный сарказм, ни этот припадочный оптимизм.

Аська была, как сильный добротный тростник, который сгибается под порывами ветрами ветра, но никогда не ломается. А еще она была живым доказательством того, что прошлое Марка реально; она, как и Алка, была тем кусочком его судьбы, который не только сохранился в целости и сохранности, но и смог настигнуть его во взрослой жизни, словно преодолев пространственно-временные пласты назло всем и вся — его прошлое было реально.

Неужели такое возможно? Марк зажмурился и выдохнул. Закаленная, несломленная и повзрослевшая Аська все еще стояла на его крыльце и, по старой привычке, смеялась надо всем на свете, как в школьные времена смеялась над ним, над Кирой, над Алкой и, прежде всего, над самой собой.

Глядя на эту жизнестойкость, Марк даже почувствовал легкий укол зависти, но на смену этому раздражающемуся червячку быстро пришло облегчение; облегчение, несравнимо большее, чем любая зависть. Господи, как же приятно было просто поглядеть на человека, которого не сломила жизнь там, где она сломила многих других.

Нет, хорошо, что Аська приехала. Она о многом ему напомнила, а, главное, о том, что никакая война: в стране, в семье или на работе, — никогда не должна лишить веры в то, что надо всеми силами стараться, стараться выбраться. И тогда, может быть, удастся хотя бы сохранить лицо.

— Вот ключи, дорогой. Давай скорее, хорошо? — Алка легонько подтолкнула Марка в бок. — Боже, да ты весь мокрый, — она ахнула и продела руку под его потную рубашку, — от кого ты бежал?

Марк поморщился. Порой ее собачья чуткость его не то чтобы пугала, но раздражала.

— Я не бежал, — соврал он и взял ее под голый локоть, чтобы только дотронуться до теплой, загорелой кожи голого локтя, — что, мы уже опаздываем?

— Ну, конечно, уже давно пора, шесть часов уже, — ответила ему Аська и смерила Марка внимательным взглядом водянистых, светло-зеленых глаз, — ты с какой-такой планеты свалился, друг?

***

Прямоугольные, почти аскетичные декорации фиолетового и черного цветов с одной единственной готичной лестницей посередине сцены стали для всех троих приятным откровением. «Здесь они меня точно искать не будут», подумал Марк, когда под приятную музыку, напоминающую Deep Purple, на сцене появился граф Дракула.

Костюмеры облачили клыкастого страдальца не только в лосины, но и в стильный фрак, и тот принялся довольно приятно петь о долгом одиночестве с грустью, свойственной вполне обычному человеку.

Марк смотрел на сцену и почти ничего не видел. Все время он думал лишь о том, как бы обезопасить Алку с ребенком на то время, что его будут преследовать друзья Артура, и ничего путного в голову ему не приходило. Тем более что граф все-таки отвлекал его своей искренней игрой и низким, сильным голосом.

Драматичная музыка поднималась и опускалась, словно волны, затапливающие театр, усиливая и подчеркивая эмоции, которые авторы либретто вложили в слова — возможно, лучше всего, если она с ребенком отправится прямиком к матери в деревню, но тогда, конечно, ему придется все рассказать. Музыка, заполнившая театр, достигла своего апогея и, распавшись на лесенку красивых осколков, резко оборвалась, вызвав шквал эмоций — мысли Марка буквально потонули в грохоте аплодисментов.

«Ваша невеста, наверное, благородных кровей», — тонко заметил Дракула в разговоре с неким юристом, но юрист, который беспечно остановился в замке своего клиента на ночь и, видимо, не смотрел фильмы про вампиров, не понял шутки.

Спев веселую песенку о том, как здорово будет вернуться в родную Англию, легкомысленный счастливчик выбрался из замка Носферату целехоньким и поехал на встречу со своей невестой, и вот так на сцене появилась Мина.

Старое, знакомое чувство узнавания приятно пощекотало его сердце. «А очень ничего эта Мина», подумал он и, сжав руку жены, машинально улыбнулся.

— Кто играет Мину?

— Сюрприз!— Алка вскинула брови, едва заметно подвинула плечо поближе к Марку, наклонилась над его ухом и быстрым шепотом, на одном длинном выдохе сообщила, что Мина — это Кира, и что это она их пригласила на спектакль еще сто лет назад, и что он дурак, что не узнал ее, и что она их ждет после спектакля, и что она ведь очень пострашнела за последние десять лет, не правда ли…

***

Когда зрительный зал утонул в шквале аплодисментов и кроваво-красный занавес, наконец, рухнул на сцену, чтобы дать возможность актерам уйти, Алка схватила Аську с Марком за руки и потащила их обоих за кулисы. Они прошли двумя-тремя узкими коридорами, вильнули в пару разных уголков — все это время Кира по телефону говорила Алке, как идти — и, в итоге, шум зала вдруг оказался где-то далеко за их спинами, как едва различимый шум ветра.

Марк оглянулся назад и увидел длинный черный коридор, в котором почти никого не оказалось.

Ася с Алкой немного обогнали его, оживленно обсуждая постановку. Обе были очень взволнованы: Кира обещала познакомить их с исполнителем роли графа Дракулы, и Марк свесил голову.

Заложив руки в карманы брюк, он медленно шагал вслед за ними и пытался вернуть рваному дыханию ровный ритм. Играла Кира хорошо, впрочем, он всегда знал про нее это, понял с самого начала; благодаря ее свободному, очень раскованному поведению на сцене, между ней и Дракулой действительно вспыхнула искра. И в этом была вся Кира.

Со свойственной ей смесью уязвимости и показной храбрости, то смешливая, то замученная своим графом, она была собой, просто теперь с удивительным волшебным демоном ее таланта познакомился не только Марк, но и весь мир. Сколько лет они не виделись? Неужели сейчас он увидит Кирку, ту самую Кирку, с которой они постоянно ездили в Артек, жрали гудрон и не могли наобниматься за бетонным стадионом?

— Ну, где ты там? Иди скорей сюда! — Алка поманила его рукой. Они с Асей уже подошли к нужной двери и нетерпеливо обернулись, чтобы подождать, пока до нее доплетется Марк.

— Да он боится встретиться со своей школьной любовью, посмотри на него, — Аська фыркнула, — ну, признайся, Веселов, что боишься встретиться со своей школьной любовью, — она высунула язык, но заметив, с каким выражением на лице взглянул на нее Марк, быстро добавила: — да, ладно, ребят, неужели вы думали, что я не пошучу на эту тему?

— Это давно в прошлом, — с мягкой убежденностью проговорила Алка и дотронулась до плеча Марка, — ну? Идем?

Марк с улыбкой кивнул и первым распахнул дверь в гримерку. Ему в глаза брызнул тусклый свет ламп, окаймлявших зеркало, в нос ударил запах лета и цветов, исходивший, видимо, от многочисленных букетов, громоздившихся в гримерной.

Кира стояла лицом к зеркалу и медленно расчесывала свои блестящие темно-каштановые волосы. На ней был очень простой черный свитер, обтягивающий тонкую спину, и тут Марка накрыло воспоминание.

Нет, это было не воспоминание, а скорее, странное, теплое ощущение счастья, какое он не испытывал со школьных времен. Так бывает иногда с понравившейся песней: мелодия едва доигрывает до середины, а ты уже знаешь, что будешь переслушивать ее много раз, что она станет любимой. Так бывает иногда, когда какой-то до боли знакомый запах вызывает из памяти, нет, не то чтобы картинку, а ворох ощущений и чувств, которые связаны с самыми лучшими моментами в жизни.

Без грима и костюма в отражении зеркала она казалась по-мальчишески худой женщиной с продолговатыми голубыми глазами и длинными кистями рук. У нее было все то же грустное, очень грустное лицо с высокими скулами и мягким, крупным овалом рта, узнаваемое лицо, совершенно не похожее на лицо кокетки со сцены; все то же лицо, которое он целовал за ржавой трубой на школьной крыше под сильным ветром, лицо его юности и бесконечных надежд. Нет, Алка, конечно, была права. Она действительно, постарела. Но если годы состарили это лицо, то и они же сделали его в сто крат роднее…

И тут из отражения зеркала она посмотрела прямо на него, ее рука застыла на пряди волос, и она резко обернулась.

— Oh my God! — взвизгнула Аська и бросилась Кире на шею. — Вот это я понимаю открыть Америку! — она перевела взгляд на друзей, — видали, как надо возвращаться? Это вам не Дубнинский Кружок Самодеятельности. Нью-Йорк, Нью-Йорк, да, Кирка?

— Да, Аська.

— Ну, и как же так получилось, что ты вернулась? Признавайся, выкурили тебя из твоей Америки, что ли?

— Выкурили, — рассмеялась Кира, сделала несколько шагов к двери и потянулась за черным узким пальто, которое висело на гвоздике. Перехватив ее движение на полпути, Марк снял пальто с крючка, накинул ей его на плечи. Едва заметно, почти робко их взгляды соприкоснулись в отражении зеркала еще раз, его ладони легли ей на плечи, аромат ее духов был цветочным и горьким.

— Привет, — сказал Марк.

— Привет, — сказала Кира.

— Ну, так это надо отметить, — воскликнула Аська, — вот как мы сейчас поступим — сразу пойдем пить в “Воронеж”, а там будет видно…

— А поехали лучше ко мне в гостиницу, а я вас потом до дома довезу? — Кира подошла к столику, на котором лежала ее мягкая черная сумочка на длинной цепочке, спрятала в карман пальто плоский мобильный телефон и со вздохом облегчения улыбнулась, — пойдем? Я вам тут все покажу. Может даже, если повезет, еще застанем Тима…

— Ой, Кир! Это графа Дракулу, что ли? — недоверчиво переспросила Алла, и вдруг лицо ее залил яркий, горячий румянец.

— А букеты ты завтра заберешь? — спросила Аська, взволнованно оглядываясь то на Киру, то на букеты, громоздящиеся на всех плоских поверхностях гримерки.

— Да бог с ними, с букетами, — засмеявшись, ответила Кира, и Марк слегка онемел от этого смеха, знакомого с детства смеха, которым она смеялась очень-очень редко и который всегда означал у нее лишь одно: что она очень-очень счастлива, — бог с ними, с букетами, да, Марк?

— Да, Кира.

2014 год, декабрь

Cловно бархатистая спина тюленя, передо мной стелилось глубокое и переменчивое полотно Балматовских озер — как будто кто-то невнимательный разбрызгал по земле огромные кляксы, которые потом превратились в чашки воды. На горизонте и по правому краю озер виднелся зеленый пушок лесов, воздушных, как будто бы парящих над землей в облаках чистого воздуха. А там, где сидел я, раскинулся коттеджный поселок, словно оплот цивилизации, с дымящими по осени трубами, зелеными садами, доками для лодок и высокими заборами. Выгоревший дотла лес редел слева, прекрасный в своем уродстве, словно памятник абсурду. За его голыми темно-бурыми ветками виднелись смутные очертания доживающей свой век деревушки, рыхлой и бесцветной. Я знал, что в ней живет мой друг Миша, и всякий раз, когда смотрел в ту сторону, где-то в горле вставал тяжелый ком, до того темно-бурый сгоревший лес был красив без своей шкуры.

После шумной Москвы мне казалось странным, что где-то вообще существуют леса, тем более подобные таким, обгоревшие и живые одновременно; что существует вода, отражающая мертвую почву и живую, хоть и с илистым и глиняным дном, но беспредельно прозрачная. Словом, парадоксальным образом, я ничего не знал и забыл о здоровом сне, воздухе и небе до тех пор, пока не заболел, и мои оказались просто вынуждены привезти меня в этот лес, в этот очаг вселенской полноты и пустоши одновременно.

*

Мой отец был тучным лысеющим человеком с туго набитым кошельком и грустными глазами. Он носил мешковатые пиджаки и синие рубашки, всегда в них потел, утирал лоб платком и разъезжал по улицам Москвы в огромном джипе, разгоняя заспанных птиц. Вроде бы по меркам какой-то желтой газеты, которая чехвостила его почем зря, это считалось не очень приличным. Но, по правде говоря, отцу не было дела до приличий. А мне не было дела до того, насколько хорошим человеком его считали. Я любил его всего, словно облитого мрамором, за то, что он часто бывал со мной и никогда не требовал, в отличие от Сонечки, быть кем-то иным, нежели просто немым и больным обалдуем — каким я собственно и являлся.

Мы едва распаковали вещи, а отец уже сидел на жалком кусочке пляжа из светлого песка. Песок этот специально сюда привезли строители, и, что сказать, отец мог себе это позволить, отец мог себе позволить целое озеро, если бы захотел. Он сидел на песке, сгорбив свою огромную мясистую спину в вязаном свитере, и задумчиво смотрел на горизонт. Я спустился по склону, плюхнулся на песок и прислонился левой щекой к его спине; от мира остался неровный отколотый по вертикали ломоть. Вместе со мной на озеро, фыркая и разбрызгивая песок, прибежал мамин аляскинский маламут Николашка. Чуть погодя на берег, сложив руки на груди, спустилась и сама Сонечка. Ее длинное белое платье по моде радостно билось вокруг изгибов загорелых ног, слеталось к икрам, словно парус, служа обрамлением грустному, несколько кругловатому лицу. В этот момент я почти ненавидел ее за эту красоту, за грусть, которой она предается, настолько безупречным казался ее образ по сравнению с отцовской горой спины, холмами его тучных плеч.

Отец никак не приветствовал нас, и теперь уже трое: он, мама и я, - пополнили тишину этого берега своим молчанием. Рядом бесился Николашка; через некоторое время я взял огромную теплую руку отца и залез ему под мышку. Он машинально переместил свою горячую ладонь мне на плечо.

До недавнего времени я даже не знал, что собираюсь провести лето в Балматово. Мои привезли меня сюда поглядеть на каменный бабушкин дом под предлогом того, что это в последний раз, когда я смогу охватить взглядом свое детство и запомнить дом таким, каким он уже никогда не будет после капитального ремонта. Но так уж работает наша дурацкая фамильная традиция: никто никогда не может по-божески соврать, так, чтобы все по-настоящему поверили, поэтому я скоро узнал, что тут причина простая. Что я здесь по причине своей болезни, двояковогнутой, коричневой точки, которая угнездилась у меня в мозгу.

В характере моей матери было это: медленное узнавание. Сладкая пытка, которую она устроила, заключалась в том, чтобы сесть в блестящий фордик с открытым верхом, набрать скорость, подарить мне свой профиль в облаке овивающего шарфа — и вернуть нам жизнь в последнюю минуту, вывернув руль на самом крутом повороте дороги. После такого, по мнению мамы, весть о моей болезни должна была показаться мне не такой уж и страшной.

Мы расхохотались от нервного напряжения, притормозив сразу же после поворота. Так что когда Сонечка вдруг вся как будто бы изменилась, стала очень серьезной и формальным тоном сообщила мне, что я уже с полгода как не могу произнести ни слова, потому что у меня, скорее всего, семантическая афазия, я все еще машинально продолжал посмеиваться. Это была афазия, высвободившаяся вследствие одной из двух возможных причин: либо все дело было в шоке от смерти бабушки, либо роль сыграла трещина в моем хрупком черепе после того, как я упал. Холодящее это чувство — ты не можешь говорить, но можешь смеяться, тут надо бы плакать.

А дело было так. Бабушка умерла уже полтора года назад, но говорить я перестал значительно позже.

Когда наступает осень, крыши гаражей становятся особенно мокрыми от насыпавшихся на них листьев и потоков воды. Три месяца подряд в том году непрерывно лили дожди, но вечером нам с приятелями было интересно подглядеть за близняшками, которые живут на втором этаже дома рядом. Кто-то из парней поставил пять сотен на то, что они раздеваются, не задернув шторы, и мы выстраивали пирамиду из человеческих тел прямо на крыше — так я и поскользнулся.

После падения в черепе у меня образовалась трещина. Я помню, что кровило так, словно весь мир вдруг стал багровый и вместе с тем ясный одновременно. Мне заливало глаза кровью, как Александру Македонскому в фильме Оливера Стоуна, и я прилег. Куда-то испарились все мои волнения, а вместе с ними и дворовые друзья, которым не хотелось быть причастными к тому, что стало с моим лицом. Я их понимаю. Уверен, я бы тоже убежал.

Но меня нашла какая-то бабулька с палкой в руках, где-то в четырех трамвайных остановках пути от места, где я поскользнулся. Я валялся в кустах и читал журнал «Экстрим», даже не помышляя, что фонарь над головой и темень вокруг могут означать, как сильно сбилось время у меня в организме. Помню свое чувство, когда мне казалось, что электрический ток поселился в моем теле, так мне хотелось чесаться и смеяться одновременно. А может просто это та бабулька охаживала меня своей палкой. И, видимо, у нее были причины.

Сначала туда приехала милиция, а уже из милиции меня забрали в больницу. Потому что трещину в голове и кровь заметили только при свете дежурных ламп, хотя до этого мои мозги изрядно растрясло в милицейском уазике, и я рвал прямо на вытертую обивку кресел уазика. Но, видимо, для милиционеров это давно не новость. Так что когда родители вызванивали скорую прямо из участка, я уже не мог сказать ни слова, а только бессмысленно мычал и плакал. Мама от ужаса прижимала ладошки к своим напудренным щекам. К счастью или нет, но жизнь иногда расставляет точки за нас, когда мы сами уже не можем это сделать. Я разучился говорить в тот вечер, потому что взрослый грустный мельник сменил во мне шаловливого пятнадцатилетнего мясника — ну или придумайте себе сами любое другое объяснение, оно будет таким же бесмысленным.

*

Наш каменный дом в Балматово был выстроен на манер старых европейских домов из цельного неотесанного камня серого цвета, так что мне в детстве на его стенах было удобно рисовать камешком белые линии или играть в крестики-нолики. Отец подготовил все к нашему с мамой приезду: вызвонил слесаря, который подвинтил сантехнику, сам вынес из столовой пересохшие дрова, вместе с соседским парнишкой Кириллом выбросил коробки с бабушкиными вещами, — видимо, ему специально захотелось приехать на дачу пораньше, чтобы убрать все скорбные следы смерти матери, остававшиеся тут, когда мы еще были здесь в прошлый раз.

Он вышел встретить нас на дорогу, которая зигзагом подходила к дому, так что оба могучих образа — старого, оплетенного плющом дома, словно подпирающего солнце, — и отца, упершего руки в бока, слились в моей памяти в неразделимый слитный образ. Сонечка затормозила у калитки, с шипящим звуком вписав шины в две глиняные, наполненные лужами колеи. И, выходя из машины на солнечную грязную дорогу, я словил себя на мысли о том, что счастлив быть здесь, в старом доме, оплоте детства, быть в этом доме за триста километров от Москвы вместе с родителями, может быть, в последние дни юности. Ведь они неизбежно отдалялись от меня. По усвоенной со школьной скамьи привычке подводить итоги, увидев этот дом и этих двух столь разобщенных людей, которые — я знал — принадлежали когда-то друг другу всем сердцем и душой, я подумал, что даже несчастье может сплотить бедовые браки, если все остальное в отношениях погорело.

Мысленно я поднял палец перед воображаемой аудиторией. Так зачастую делал мой школьный учитель географии. Я сразу представил себе его перед чисто вымытой доской с росчерками белого мела. Доска эта напоминала мне пломбир в шоколаде. Протерев круглые очечки, учитель зачитывал нам вслух отрывки из книг о диких и романтичных подвигах первооткрывателей, которые мы с придыханием ждали до нового урока географии целую неделю.

Страсть, ребята, — в стиле географа проговорил про себя я ради забавы, — какой бы сильной ни была она в начале, все-таки никогда не сможет стать прочной подпоркой союзу, когда кроме нее двоим уже не за что зацепиться. Тут нужно быть еще и друзьями. А мама и папа давно не друзья.

Географ в моей голове хмыкнул. И я тоже. Кажется, получилось, как у него.

Но я — то знал, что в случае с моими родителями все было совсем не так. За мой этот зияющий провал в элементарных навыках, тем более страшный, что трудно вообразимый, а именно за мой дефект, который сплачивал всех нас сильнее страсти — не знаю зачем, но они за него еще как цеплялись. Говорят, иногда невообразимо сложно привыкнуть к чужому телу, чужому запаху после многих лет жизни с одним человеком и и гораздо легче оставить все, как есть, даже если причин для этого не осталось.

*

Табло над тоннелем показывало 23 часа, 17 минут. Поезда ходили редко. Но вот серый вагон с квадратной челюстью наконец выскользнул из тоннеля — легкий в своем пустопорожнем изяществе и такой желанный в этот поздний час. О, не такие вагоны видел я лет пять назад, когда отец не мог подвозить меня до школы по утрам. Словно огненный зев открывался, когда поезд выплевывал людей в час пик по утрам, оставляя их танцевать похожий на индейский, танец спешки, смерти, смрада и безжалостного равнодушия.

Я иногда думал, что отец специально заставляет меня проходить через это, даже если я болел или придумывал любой другой предлог, чтобы не ехать — то была не средняя школа, а школа жизни, вот только нафига, спрошу я вас, такая школа жизни, если со временем я не стал сильнее, а еще больше ослаб?

Костя Дугин тоже был со мной и молчаливо указал на табло. Меня это взбесило. Я удивлялся способности некоторых людей воспринимать мой недуг, как некую глухоту. Да, я не мог нормально говорить — точнее, единственное, что я мог как индивидуум — так это издавать мало понятные и нечленораздельные звуки — но я же все слышал.

Черные резинки раздвижных дверей вагона чмокнули, выпустив на платформу «Смоленской» двоих неформалов с зачехленными гитарами; за ними из вагона выбрался лысый мужчина в красном пиджаке — кажется, один из его глаз был сильно поврежден. Я аккуратно отступил на шаг, чтобы он вышел на платформу, меня не касаясь— ха, два урода, сторонящиеся друг друга вместо того, чтобы объединиться. Кто как не мы могли бы понять, что там скрывается у нас под веками глаз, под мускулами рук? Я улыбнулся ему, но мужчина только испуганно отшатнулся. Меня передернуло: никто в этом городе не может друг другу помочь. Да и как мне заговорить с ним? Один из его глаз действительно был как будто бы обоженным. Здравствуйте, я урод и вы урод, да и, честно признаться, говорю — то я с вами только в своем дурацком больном воображении, потому что в реальной жизни говорить не могу.

Дугин схватил меня за локоть, чтобы втащить в вагон, больно царапнув по коже ногтем, и я жутко на него взъелся, потому что вел он себя, как абсолютный придурок. Я не был инвалидом, меня не нужно было нянчить. Ну, а потом он еще больше меня взбесил, потому что раскинулся на сиденье, по-дурацки широко расставив свои дурацкие ноги в широких рэперских джинсах — я ведь не любил r&b (эта, скажем так, музыка меня раздражала), но, вообще-то, Дугин был не так уж и плох, потому что, когда он дал мне один наушник, в его модном плеере фирмы Sony играл диск близких мне по духу The Smiths.

Да, вообще-то Дугин был не так уж и плох, он не забыл позвать меня на эту ночную вечеринку у Карабельникова, хотя я был за триста километров от Москвы и лишь один раз вскользь упомянул, что не по своей воле — а он выцарапал меня из лап родителей на пару дней, проявил заботу, которой, наверное, его научила его собственная мама, когда увидела мое лицо, когда я не смог сказать ей простое «здравствуйте».

Так мы и катили по синей ветке, под голос Моррисси, который в своей безразличной манере распевал про смерть на огромной скорости и в одиночестве вот в таком же холодном городе. Я откинулся на железную пыльную раму окна, позволив свету проносящихся мимо огней гулять по лицу, полностью отдался потоку полусонных скользящих мыслей и запаху прессованной стали, свойственному только метро.

Московское метро может быть спокойным днем, но ночью там можно встретить настоящую фантазию, которая, казалось бы, не смогла бы существовать при дневном свете. Все это и весело и как-то поэтично одновременно. Во всяком случае, пока я ехал в том вагоне и думал об этом, мне это казалось поэтичным, и мне не было страшно.

Страшно мне стало в темноте тоннеля, когда на меня накатил очередной приступ панической атаки. Реальным стало только это: металлическая прохладная ручка поручня, за которую я уцепился, и страшная тошнота, от которой хотелось укрыться в обмороке. Я изогнулся в судороге, мне казалось, я чувствую, как меняется давление в моей голове. Определенно я был болен. Эти лихорадочные перепады накрывали меня со смерти бабушки то на бульварах, то в метро — и прятаться от них было негде.

Может быть, дело было в том, что старуха напротив буравила меня взглядом черных глаз и напоминала ту, с палкой, которая встретилась мне, когда я упал. Может быть, поэтому я запаниковал. А существовали ли эти старухи? А не была ли это одна и та же старуха? Она уже потянулась ко мне, чтобы что-то такое сказать, но я вскочил и пошел куда-то вперед по шатающемуся составу, шатаясь и сам. За мной бросился Дугин, поющий наушник которого одиноко волочился за ним по полу.

Меня передернуло от вида пологих черных полосок, из которых состояло напольное покрытие вагона. Мне, как и Джиму Моррисону, — о, теперь я понимаю, брат, — показалось, что в океанах этих тонких полосок шевелятся бессчетные скопища неведомых сикарах.

В общем, что-то, видимо, стало в этот момент с моим лицом, потому что от меня шарахнулась какая-то симпатичная девчонка; но мне было необходимо выйти, меня трясло, и хотя время в моей голове уже изогнулось странной, розоватой дугой, переезд «Арбатская» — «Площадь революции» в человеческой, не моей реальности, был не так уж и велик, и мы приехали.

*

Костя двумя пальцами протянул мне прикуренную сигарету. Нахохлившись от холода, как воробьи, мы сидели на бортике фонтана, который спрыскивал купола уснувшего подземного магазина. До места, где должна была проходить вечеринка, было всего ничего, но Дугин боялся, что мне снова станет плохо и ждал. На моей щеке осталась царапина от булыжника на площади, где я упал, смешно повалился, пытаясь бороться с приступом, пока Дугин не догадался перестать меня тормошить, и просто оставил в покое. Это была паника, а не припадок. И я бы, наверное, чувствовал неловкость за эту истерику, если бы она не извела меня до такой степени, что на стыд уже не оставалось сил. Впрочем, у Кости было противоядие от любой истерики.

— Пойдем-ка уже к Карабельникову на хату, Паш. Тут недалеко.

Я кивнул просто из чувства солидарности. Я понимал и сам, что сидеть тут со мной Дугину гораздо скучней, чем напиваться с Карабельниковым и его друзьями. Ведь Карабельников был смышленыш, еще тот смышленыш. Студент юрфака МГУ, на который ему помогли поступить не столько отцовские деньги, выплаченные репетиторам, сколько странное упорство, которое не позволило ему сдаться, пока вершина не покорится. Карабельников был высоким парнем с обманчиво простодушным взглядом. То ли своим образом жизни — он, например, постоянно ездил на велосипеде ради поддержания формы или посещал какие-то развивающие курсы, «наращивающие его кадровый потенциал» — он всегда внушал мне отвращение. В нем могли сочетаться парадоксально не совместимые друг с другом качества, ну, как добро и зло, например. Скажем, он мог трудиться, как лошадь, до седьмого пота, как последний праведник на нашей планетке, но я-то знал, что как-то раз он изнасиловал девушку. I can be cruel, как поет Тори Эймос, I don’t know why. Я не знал, что может подвинуть молодого успешного парня, у которого в силу разных причин от поклонников того и другого пола нет отбоя, — впрочем, мужчин он покорял бескорыстно — так вот, я не знал, что может подвинуть его на такое.

Возможно, снег на ее ресницах в тот вечер был слишком тяжелый, а, может, шарфик слишком красиво укладывался на шейке, черт возьми, таким уродам, как я, конечно, не следует морализаторствовать, но, по-моему, он был не прав. Что, однако, не помешало его отцу благополучно замять дело в суде. После этого, правда, их отношения с сыном заметно испортились. Карабельников-старший продолжал давать ему деньги и, в целом, контролировал процесс обучения — но что-то там у них надломилось и разбилось вдребезги. Что-то надломилось.

Мы шли к Карабельникову, медленно шагая по Большой Никитской.

И пока мы шли, Дугин всю дорогу рассказывал мне историю о какой-то девчонке, которую, кстати сказать, тоже любил помучить — откуда у людей возникает такое желание, ума не приложу. Она, оказывается, понравилась ему так сильно, что он решился высказать ей свои чувства с первого сообщения «в контакте», а она, дуреха, сама не осознавая этого, буквально уничтожила себя в его глазах, сказав, что не достойна такого красавца. Хотя, честно говоря, где-то в глубине души я радовался за эту счастливую или, не знаю, как правильно, наоборот, несчастливую девчонку, потому что она избежала попадания в наши ряды. А вдруг она добрая и не хочет лишаться девственности на первом свидании? А вдруг у нее есть увлечения и она любит, например, аквариумистику?

— Я такой говорю ей, ты — красивая, мол, пошли гулять. Было что-то, — Дугин сверкнул глазами на стоящий в витрине магазина манекен, — она мне рассказывала про свои дурацкие плетения крючком. Подожди, ты прав, это вроде называется вязание крючком. Слушай, я же не придурок, я могу распознать интересную девушку, но она была с прибабахом, говорю тебе, если не сказать грубее — у нее в глазах было такое: давай, мол, возьми меня, я одинокая, такая, блин, вся несчастная — разнесчастная, что даже выть хочется, вот мне и захотелось, выть, и я, в конце концов, не спасательная шлюпка, мне нравятся веселые девушки, опытные, так сказать, с которыми весело, понимаешь? А она чокнутая.

В силу того, что я просто не мог возразить что-либо на этот дугиновский словесный поток, он продолжал болтать, не проставляя в своей разговорной речи знаков препинания, Берроуз, ей-богу, и я заинтересовался мелодикой. Казалось, что это раздолбанный и расшатанный оркестр пытается сыграться, и в итоге, немного напрягшись, я неожиданно для себя уловил музыку, за которой скрывалось чувство. Может, афазия делает людей не только дебилами, но и эмпатами, ведь я вдруг ощутил — как будто кто-то близко от щеки пронес настоящее теплое пламя — я понял, что Костя жалеет о том, как все случилось.

— Она болтала абсолютно невнятно какую-то чушь про Ларису Долину. Понимаешь, про Долину?! Это надо быть слепой и тупой, чтобы болтать со мной про Долину, я похож на того, кто хочет Долину? Я хочу Ферги, блин, и это на худой конец. Я говорю: поехали в Загород ко мне на дачу, займемся вязанием, так сказать, под дождем. Тогда начиналась вот эта знаменитая осенняя гроза, когда у отца чуть крышу гаража не снесло. А она смотрит своими зелеными глазами, мокрые прядки слиплись, колготки рваные, я чуть сигарету не выплюнул, жутко захотелось ей что-то важное сказать, а она возьми и ляпни, что, мол, девственница, и давай плакать. Представляешь, ну не дура ли? — Дугин в первый раз за свою речь выдохнул, с каким-то надрывом. — Ну не дура? — и уставился в землю с отчаянием человека, у которого на глазах увели его же собственный велик.

Я взял его за воротник и повернул лицом к высокому старому зданию. И Дугин машинально кивнул в другую сторону.

— Не, брат, он все-таки не так близко к Кремлю снимает, — вышагивая через пустую дорогу, он, кажется, бормотал себе под нос: — не, все-таки в первый вечер она была ничего. Ничего девчонка.

А потом была вечеринка, и на следующий день я встал пораньше, когда еще было темно, чтобы успеть на первую электричку, на самую первую электричку— переступил через пару-тройку Корабельниковских гостей, которые дрыхли прямо на полу, и вернулся в Балматово к Мише. Я и сам не знал, почему так спешу.

*

Я всегда был любопытным молодым человеком, и едва я взглянул на него пару недель назад, мне стало ясно, что это его стройное, загорелое тело, которое он предлагал мне, словно редкий, ценный дар, могло бы доставить удовольствие нам обоим. Если бы я хоть на миг задумался о том, что удовольствие нам порой доставляет не столько чувство собственности, сколько благодарность; если бы я хоть на миг вспомнил, что мы все играем в одну и ту же игру, чтобы избавить от одиночества друг друга, то, может быть, врожденный инстинкт осторожности предостерег бы меня.

Но Миша был со мною убедителен и нежен, как с ребенком, которым, в сущности, я и был. И эта грустная предупредительность ослепила меня, оживила во мне странный ток, растормошила что-то упрятанное далеко-далеко, и я перестал думать и размышлять — но просто делал. Потом, когда узнают, друзья наверняка превратят нас в посмешище, но пусть у нас будет хотя бы здесь и сейчас, ведь тогда этот небритый молодой человек с грустными светло-коричневыми глазами надолго останется в моей памяти как легкое дуновенье ветерка в долгий жаркий день. Пусть сначала будет это: жар тел и безмерное, мучительное ослепление, а уж потом мы подумаем, что делать с последствиями.

Я сошел с электрички, мы встретились. Он меня ждал. И когда все закончилось, когда я побрел домой и моя спина была облеплена сосновым иголочками, меня почему-то больше всего на свете веселили именно эти иголочки. Сосновые иголочки на моей спине как признак того, что он существует, что он настоящий — и недовольное выражение лица Сонечки, которая так и не поняла, где я успел запачкаться и довольно холодно поприветствовала меня, когда я вошел домой.

В прохладных темных зарослях на озере удил мой отец. Он обожал уединяться и зачастую оставлял нас с матерью смотреть телевизор одних или прогуливаться неспешно в магазин. Я пристроился к его плечу в этот раз, несмотря на то, что почувствовал какое-то внутреннее противление с его стороны, но мне было так хорошо и спокойно, что это едва ли могло мне помешать. Усталость от счастливого стечения странных обстоятельств, погода на озере, отец рядом — все это сделало меня очень счастливым. После нескольких часов душевного и физического единения с человеком, который меня уже знал, для которого мое существование в мире не было пустым звуком, я уже не так боялся отца и плотнее прижимался к его плечу, которое тоже было таким настоящим и надежным. И как ни странно, отец, кажется, тоже инстинктивно примирился с моим присутствием, впустил в свой мир, как если бы душевная гармония перетекла через мою голову в его плечи.

Я совсем не думал о Мише в том смысле, в котором — как это пишут в книгах или показывают в фильмах — думают друг о друге люди, которые провели вместе ночь/день/утро — в нашем случае , утро — я был спокоен. Никакая зловещая туча сомнений, никакое волнение не затрагивало мою душу кроме тех минут, когда поплавок отцовской удочки резко дергало в сторону и от него расходились нервные круги. Тогда я словно бы вспоминал об утерянном мгновенье, о гонке за чем-то важным, как если бы я успел схватить комету за хвост, но тут же отпустил. И так каждый раз: мозг мой успокаивался вместе с кругами на воде и просыпался снова после папиной новой жертвы.

Спустя час я увидел, как Миша подходит к нам, и наконец мое нагретое солнцем сердце забуксовало. А это, оказывается, неприятно, сказал себе я, осознавать, как быстренько может рушиться иллюзорная крепость спокойствия и радости, которую ты якобы воздвиг себе вот этим самым утром. Зачем он пришел сюда?

Я резко встал после долгого сидения в одном положении, что удивило моего отца, и оттого он смерил меня задумчивым взглядом. Меня пошатывало, как при головокружении, и Миша первым подхватил меня.

— Возможно, солнечный удар, — сказал он, обращаясь к моему отцу, — тут у вас очень много солнца. Ты не хочешь в тенек, Паш?

Если бы мог говорить, я бы, наверное, стал заикаться от гнева. Что ж, прекрасно. Теперь он вправе считать, что я сделаю все, как он скажет, более того, он сейчас скажет что-то, после чего отец догадается — но отец ничего не сказал.

Он посмотрел на меня усталым взглядом и сказал мне, чтобы я одел свою кепку:

— Ты же знаешь, тебе нельзя долго на солнце без кепки. Иди в тень, а я порыбачу.

Эта сцена меня умилила. Ну, прямо две кумушки, воспитывающие несносного ребенка.

Хорошо, что я нем, это хотя бы освобождает меня от участия в подобного рода болтовне.

Миша подтолкнул меня к тропинке между камышами, я выдернул из кармана джинс свою тряпичную бейсболку и не смог сдержаться: повернулся к нему прямо на глазах у отца. Потому что мне очень хотелось посмотреть на его лицо, еще раз увидеть этот силуэт, захватить в плен своего зрачка его тень на земле, дотронуться до этого существа в каждом его проявлении. Признаться, я и сам не до конца осознавал, откуда во мне пару секунд назад настолько внезапно возникла злоба. И хотя времени на размышления по пути в лесок было предостаточно, я все никак не мог сконцентрироваться. Миша молча шел следом. Он мог бы сказать хоть что-то подбадривающее (ведь у него не было афазии), он мог бы дать мне посмотреть в свое лицо, грустное и доброе одновременно, но он просто шел следом.

Я не смог понять, о чем он думает, когда обернулся к нему еще раз. Но мой взгляд словно магнитом притянул его сознание в настоящее, вытащил его из темного закоулка его мыслей. Он даже как будто бы удивился, когда я посмотрел на него. На миг, на самый маленький миг, мне захотелось взять его за руку, как если бы это помогло ему остаться на поверхности, но вместо этого я только закурил.

Когда потом я оборачивался снова и снова, уже намеренно играя в эту странную игру, он словно каждый раз возвращался из своего странного мира и опять— эта странная улыбка, и благодарная и приветливая, одновременно озаряла его небритое лицо. Как долго бы это длилось, не подойди мы наконец к пресловутой рощице?

Идиот, выругал себя я, оглядев пустынную прохладную рощу, теперь тебе не отвязаться от него и через сто лет.

В тайне я надеялся, что он не придет, что мы не увидимся. В самом деле, все складывалось так удобно: подумаешь, одно утро ведь не ведет ни к каким обязательствам. Особенно в 19 лет. Зачем уводить радость от единственно верного физического удовольствия в область выяснения отношений, ведь все могло бы быть так просто и ясно между нами?

Но, видимо, не могло.

Вокруг стоял темный, прохладный лес, с высоких деревьев свисали длинные ветки — самое время возобновиться моим видениям, подумал я: папина мама после своей смерти приходила ко мне уже несколько раз, так почему бы не тут, не здесь? Витрина магазина, чердак ее собственного балматовского дома, а теперь вот и сумрачная, одинокая пустынная роща… Но надо признать, этим утром в моей голове царила такая ясность, что призракам там просто не было места.

Я обернулся к Мише. Он протянул руку и уперся ладонью в кору толстого дерева, не глядя в мою сторону, не глядя на меня, а потом тихонько сел на землю, облокотился спиной к стволу, запрокинул голову к солнцу, закрыл глаза — неужели он так и не скажет ни слова, и мы с ним зависнем в этой мучительной неловкой тишине, когда молчу я, когда молчит он, когда молчит лес, и озеро, и дом, и бабушка? Из-за верхушек деревьев в его лицо брызнул солнечный свет, он поднял ладонь к лицу, чтобы загородиться, и во мне по не ясной мне самому причине вспыхнуло видение нашего утра. Я подумал об этой ладони, которая сжимала мой затылок, требовательно или нежно, о его губах на моей шее, о горячей выемке на месте его локтевой вены и понял, что он не говорит со мной не потому что не знает что сказать, а потому что говорить необязательно.

— Иди сюда, — сказал я, и мой голос, которым я давно не пользовался, прозвучал хрипло, как старая духовая труба.

На поляну влетел шумный ветер, пригнул траву к мокрой земле. Замерев, под раскидистым деревом, я прислушивался к тому шквалу чувств и впечатлений, который вызвал во мне этот человек своим волнением — он не скрывал его да и не пытался скрыть. Казалось, что мир вдруг соскользнул и покатился со скоростью света к черным закоулкам Вселенной — я протянул левую руку как что-то мне не принадлежащее, как предмет иной реальности, и нащупал неровную поверхность дуба. Как я мог быть все последние два часа без него? как я мог думать обо всем, кроме этого? что я, как утром, поднимаю лицо и что он, как утром, наделенный властью, которую я ему самовольно отдал, сосредоточенным, странным взглядом встречает мой взгляд, голодный и темный?

И вот пока я наблюдал, как будто бы со стороны за его тяжело подрагивающими ресницами и голубоватым сосудом, который, словно в судороге, сотрясался под теплой кожей его шеи, он взял мою ладонь и тихонько сцепил наши пальцы. Нас грело солнце, и запах листьев и воды, исходивший от озера, наполнял мои легкие воздушным, примиряющим покоем. Вот он здесь, рядом, в эту минуту настоящей жизни, единственно родной человек, который смог заставить меня поверить в чудо, когда я уже не мог, и вот оно, это единственно правдивое мгновение, к которому, по всей видимости, дорогами жизни вела меня судьба все это время, чтобы одарить или навсегда отнять что-то очень важное.

Последний раз перед черной солнечной вспышкой желания я увидел глаза Сонечки, которая в моем детстве смотрела на отца с тем же самым выражением, с каким сейчас Миша смотрел на меня — с выражением и примиряющим с жизнью, и глубоко отчуждающим от нее. И я уже знал, что когда-нибудь, как и их, наша привязанность тоже пройдет, но сейчас не было ничего важнее этой минуты, самой важной и правдивой за последние девятнадцать лет, минуты, с надеждой на повторение которой я, может быть, тоже не захочу расстаться, даже когда единственным доказательством ее существования станет лишь мое воспоминание о ней и, может быть, пара фраз или порыв ветра.

2010 год

Меня заинтересовал кусок асфальта. Я наклонился и стал досконально изучать испещрившие его трещинки. Трещинки напоминали реки, а глубокие разломы и черные дыры с пробивающейся травкой — моря и океаны. Будь эти дыры океанами по-настоящему, подумал я, в них могли бы плавать рыбы, и мне тут же привиделось, как в подернутой током прохладе рыбы медленно шевелят рыжими плавниками и смотрят прямо в мое глупое лицо своими удивленными рыбьими глазами— прямо в мое глупое лицо, на которое упала первая дождевая капля.

В небе что-то разорвалось. Я взглянул на поле за взлетной полосой.

Там между столбов бесшумно вздувались желтые царапины молний. Дождь предвещала и рваная проволока, которая, по всей видимости, огораживала здесь какие-то производственные блоки, когда аэропорт был действующим. Проволока шевелила своими медными когтями и тихонько перешептывалась с ветром. Я встал с корточек, — штаны были в грязи, под ногтями скопилась земля.

Мои океаны и моря скоро начнут наполняться водой, капли дождя, длинные и теплые, как женские пальцы, уже поползли за воротник вычерчивать на спине кривые дорожки. Что ж, пора уходить…

— Не так быстро, — сказал голос, и я не сразу понял, что звучит он не из моей головы.

Все знают эти дождливые дни. Считают, что они — длинные и сумрачные. Да, для кого-то это действительно так, но, помимо всего прочего, дождь способен еще и очищать. В тот день с моего лица он смыл первую настоящую кровь, а с души — боль позора.

Я несся так, как будто за моей спиной разгонялся самолет, но они не отставали.

Нужно ли говорить, каково это бежать, когда кажется, что если не остановишься, сердце выскочит от боли, каково это бежать, когда горло сдавливает ком отчаяния и страха? Себе я был противен, но я знал, что Джимми Фокусник и его парни изувечивают детей только потому — нет, вот как он любил повторять — всего лишь потому, что это просто способ, хороший способ развлечься.

Перед тем, как свет погас, я увидел знакомое лицо, мелькнувшее в отражении лужи. Оно было странным: упорным, но белым от страха, как бумага, — а потом все кончилось.

*

Я попытался дотянуться до окна первого этажа, но под коленом что-то хрустнуло и заныло, — вот теперь еще проснулась и эта боль. От идеи посмотреть, что они со мной сделали, пришлось отказаться, но свое отражение я увидел в боковом зеркальце одной машины по дороге домой: под левым глазом у меня, оказывается, вздулся желтый холм синяка. Что ж, это было по-божески. Хотя потом я еще долго всматривался в свое лицо: оно посерело, казалось мне каким-то другим, новым, — правда, я и сам толком не смог бы объяснить, что в нем изменилось. Рядом откуда ни возьмись нарисовался пес — рыжий сеттер — и потерся влажным носом о мои разорванные брюки. Я потрогал синяк и, будто отреагировав на прикосновение руки, из моего нормального глаза вытекла слеза. Все было хорошо.

*

Когда мне было лет десять, мои папа с мамой развелись. Правда, в связи с этим изменилось в моей жизни не очень-то многое. Из-за спецшколы, где я учился чуть ли не с самой колыбели, я все равно привык видеть их дома только на каникулах. К тому же, уже после развода, они оба, несмотря на свои вечные склоки и стойкое нежелание видеться друг с другом, все равно находили время побыть со мною вместе. Так что недостаток их внимания я, скорее, не ощущал, чем ощущал, а, может, — кто знает, — давно к нему привык. Мать всегда была со мной ласковой и нежной. Отец относился ко мне по-мужски: хотел приучить к спорту, заставлял ездить в горы. Должно быть, он и сейчас мотается по хребту — закрываю глаза и так и вижу, как этот поджарый, в сущности, совсем не старый человек, разгоняет на своем джипе, перелетанным тысячу раз, горы красной пыли и точно наводит ужас на всю окрестную живность. Однако, я думаю, если говорить о каком-то анализе, его лихачество и послужило одной из причин развода.

Наверное, потому что он был жуткий холерик, а я, наоборот, получился больше замкнутым сангвиником, не доставляющим матери никаких хлопот, она меня ценила и гордилась мною. Я рос в любви сестер, здоровым и выносливым, правда, из-за жаркого солнца кожа моя стала почти прозрачной, на лице не осталось живого места от веснушек, а волосы с бровями выцвели до странного бело-золотистого цвета. Но это я, наверное, так ассимилировался к своему материку. Впрочем, хоккей на траве меня закалял, а увлечение шахматами всегда поддерживало в голове свежесть и стройность мыслей. Неловко говорить об этом, но домашние, кажется, особенно радовались тому, что их Джейк скромен и неплохо успевает в учебе. И при всем при этом даже очень нравится девчонкам. Это что! а ведь я еще писал стихи, пел и танцевал, — правда, сестры и мама относились к этому всему с нежной, но все-таки снисходительностью.

Из жалости и уважения к матери, которая натерпелась, я приучил себя не спорить с нею, прислушиваться к ее словам, но от отца унаследовал эдакое неуемное желание покорить мир, дотронуться до его сердца. И тем оно было сильнее, чем больше я себя сдерживал. Может быть, поэтому все так удивились, когда команда парней из нашей гимназии — под моим руководством,— выиграла первый приз на городском танцевальном соревновании.

В то, что я любил, я погружался с головой. Это все равно, что прыгнуть в сверкающий прохладой бассейн, проплыть длину и, схватывая ртом воздух, вынырнуть на свет божий. Ты чувствуешь себя хоть и немного оглушенным, но зато живым. Я любил и люблю отдавать делу всего себя. Так было с автомобильными гонками, которые я зачастую выигрывал (но здесь не обошлось, конечно, без отцовских уроков), с шахматами, в которых побивал маститых любителей, с литературой, которую читал взахлеб, — словом, со всем, что мне было по душе, а впоследствии и с работой. Так было и с Гэри из «Американской круговерти».

Помню, как по вечерам я сидел в баре и перечитывал выдержки из сценария — по много раз одно и то же, одно и то же — когда ко мне наконец приходил его образ. Как другой человек, которого ты понимаешь и принимаешь по мере того, как все больше узнаешь о нем. Правда, у такого не имеющего здоровых границ проникновения в образ были и свои издержки, но я никогда не признавал «половинчатости», и взвинчивал свой мозг до предела, может быть, поэтому по ночам во время съемок фильма мне было тяжело заснуть. А, бывало, я бодрствовал суток трое-четверо подряд. Гэри — он был первым в этом списке — выматывал меня. Но мы не переигрывали дубли много раз, дело было в подготовительной работе, которая забирала всего тебя и высасывала массу энергии. Ведь чтобы сыграть достоверно, нужно было навещать человека, который лежал в психиатрической больнице и был прообразом главного героя, нужно было принять и понять все зверства, которые он совершил и, главное, совершить их самому на съемочной площадке — это было захватывающе, но порою очень страшно. Поэтому когда кто-то впервые посоветовал мне попринимать антидепрессанты, я согласился. С ними бессонница как бы ручнела, и поэтому я не унывал, а потом встретил Брук, — заслужил свою награду.

Правда, осознать масштаб этого события на тот момент мне было не суждено. К тому же, я пристрастился к одному серьезному наркотику, который не хочу здесь называть, а такие вещи легко не бросишь. Словом, свои старые привычки я не оставлял: все так же выпивал с друзьями, курил, — нет — с рождением Джо, нашей малышки, бросил, ну, еще снимался. Мне к тому времени стали предлагать более или менее интересную работу. Но кровь моя все еще бежала по венам, а ветер все еще выдувал из морей соли, так что осознать перемены, которые мне принесла встреча с Брук, было довольно сложно. Я ничего толком не понимал, но сердце уже подсказывало: что-то изменилось. Буря, которая бушевала во мне на протяжении многих лет, с появлением в моей жизни Брук немного поулеглась. Прекратилась моя вечная гонка за недостижимым, — та тоска, которую я, наверное, унаследовал от отца, — исчезло мое стремление всегда куда-то бежать, — хотя преодолевать препятствия и ставить перед собой все более сложные задачи мне все еще было необходимо. И вместе с тем, я перестал бояться ничего не успеть, наверное, потому что самое нужное, главное — жена и дочь — у меня уже было. С рождением Джо я очень просто и ясно ощутил, что теперь и умереть не страшно, точнее, это невозможно — ведь теперь я бессмертен. Я наконец знал, где он, мой дом, и спешил возвратиться домой, потому что с Брук находил всегда что-то большее, чем все, что у меня было когда-то до и вне дома. А, может быть, дело в том, чего у меня как раз никогда не было, не знаю.

Так или иначе, я — везучий — потому что любовь хоть и сложная штука для многих — явилась ко мне во всей своей простоте и красоте. Без Брук было темно и холодно, и вся моя жизнь тогда казалась бледной пародией на жизнь, но с Брук все озарялось очень ровным, теплым светом.

Почему — она? Почему именно эта женщина? Я никогда не думал. Просто знал: я, как слепой, которому кто-то показал свет, и если свет отнять во второй раз, слепой станет самым несчастным человеком на земле, хотя был счастливым в своем неведении, то есть, когда еще не знал, каково это, видеть.

Правда, я очень долго не мог поверить — думаю, это и послужило одной из причин нашего с Брук разрыва — я до конца не верил в возможность такого всеобъемлющего счастья. Слишком полным становилось мое существование, когда я держал Брук в своих объятиях, слишком умиротворенно и расслабленно билось мое сердце, чтобы и правда быть моим. А потом в какой-то момент — помню, я покрылся холодным потом, настолько это было осязаемо — потом в моей голове возобновил свои прерванные труды старый механизм по вычету секунд, и поэтому я просто брал от каждого мига с Брук по максимуму, зная, что это скоро закончится: ведь у нее были самые теплые руки и самые нежные глаза на свете, единственные из всех — смотрящие с пониманием. Я никогда не пытался определить для себя, что такое любовь, но из нее, этой женщины, я пил, как пьют молоко из глиняного кувшина на рассвете, и все не мог утолить жажду.

*****

Вообще, я не склонен — и никогда, честно признаться, не был мучительно долго раздумывать над каким-то вопросом или сложной жизненной ситуацией, — за исключением сегодня, конечно. Но для меня это всегда было не так плохо; просто я не знал другого образа мыслей. А принимал решения примерно так: вот это мне по душе, ага… а вот это — нет, это отпадает. Позже, когда дела пошли на лад, в глазах коллег такой подход к работе сделал из меня чудаковатого дилетанта, которому бог знает почему еще кто-то предлагает роли, — впрочем, никогда нельзя знать наверняка, что о тебе думают люди. И, тем не менее, их точно удивляло, что я не охотник за гонорарами и никогда не ставлю на заведомо золотоносную жилу. Странно, что они не могли понять такой простой вещи: делать свою работу исключительно ради денег и чтобы «засветиться» — это — вспоминается Екклесиаст — это же суета сует, пустая трата времени. А мне была важная каждая секунда. Извлечь свою порцию удовольствия из каждого мгновения жизни— вот что являлось моей задачей, но это было возможно лишь в том случае, если проект — пусть заведомо провален, но свеж и интересен.

Я, правда, немного преувеличил, обвиняя многих в отсутствии чуткости. Честно говоря, — что касается странного легкомыслия, — дело тут только во мне. Надо признаться, всю жизнь меня преследовало чувство эдакой незавершенности во мне самом. Поэтому, может быть, я и стал актером. Мне нужно было играть, чтобы восполнять свою как бы недоустроенную душу чьей-то другой, совершенно новой душой. Это получалось нечасто, так как работу предлагали паршивую, и я вечно ощущал себя инвалидом, который теряет драгоценные секунды настоящей жизни. Вот тогда — то и включался злорадный механизм по отсчитыванию драгоценных минут. Он работал в моей голове всю жизнь, сродни сердцу, и показывал себя, хитрюга, только тогда когда, все начинало идти вкривь и вкось. В страхе перед ним я подгонял себя и бежал куда-то ближе к людям, — и даже из последних сил. Так возвращалась надежда, я снова чувствовал тепло.

Из-за таких вот сложных отношений со временем я смотрел на вещи по-своему, тяжело сходился с людьми, которые как-никак строят на будущее планы. Я никогда планов не строил — зачем? Мне казалось, что проживать особенно нужно каждое «сегодня» — глядя на всю свою жизнь, я могу сказать, что мне, наверное, и правда безумно везло. Впрочем, я и до сих пор верю, что единственная стоящая вещь в этом мире — это удовольствие прямо здесь и сейчас и что «завтра» — штука весьма ненадежная и что никакого «потом» не существует…

— Ты — идиот, Джейк! — приветствовал меня однажды мой агент, когда я уже перебрался в Америку и снялся в парочке не слишком удачных фильмов, с точки зрения кассовых сборов. Правда, не таких уж безнадежных, с моей.

-Привет, Сэм, заходи, — сказал я. Когда он позвонил в дверь моей куда как скромной по голливудским меркам, светло-белой квартирки, я как раз обедал. И в тысячный раз за эти три месяца это были только макароны.

Сэм, серьезный человек, не снимающий строгого костюма даже летом, — к вящему ужасу тех, кто в это время обыкновенно плавится на пляже, — швырнул свой стильный портфель на диван в углу, уронил руки, опрокинул голову к потолку — словом, сделал все, что полагается — и лишь затем плюхнулся за мой стол.

— Как твои ‘ела? — спросил я, уплетая свой обед с большим аппетитом, — и почему это я идиот?

--Так, так, — пробормотал Сэм, подковыривая скатерть стола ногтем большого пальца, — макароны на завтрак, макароны на обед, на ужин… Скажи-ка, братишка, тебе это не надоело?

--Что поделать, — я сангвинистически пожал плечами, — на другую еду денег-то нет.

— А как насчет того, чтобы заработать? — елейным голоском поинтересовался Сэм.

Я отложил вилку.

— Роль?

— Ага.

— Дурацкая?

— Зато денежная, Джейк! Очнись. Ты скоро бомжевать будешь!

Я любил его злить, когда он разговаривал со мною так, как будто я был ребенком, поэтому вместо ответа я пожал плечами и отправился на маленькую кухоньку мыть посуду, оставив Сэма лопать его собственное нахальство в одиночку.

Он вспылил, выругался, и наконец высказал все то, что так давно мертвым грузом висело на его душе: я де чудак, самый причудливый из всех наичуднейших, очень оригинальный и самобытный, но если я не возьмусь за ум, то он возьмется за другого клиента и прочее, прочее…

Конечно, таким чудовищным чудаком, как он сказал, я все-таки не был, но весь сыр-бор был из-за того, что пресловутая роль была главной, и Сэму стоило больших трудов выбить мне прослушивание. Я понимал его чувства, — ха, — они все были написаны на его вытянутом от усталости лице, и мне было перед ним стыдно. Но будь он хоть агентом Мэрилин Монро — на роль еще одного подростка — мачо, в моем послужном списке (кстати, идиота) он бы меня никак не соблазнил. Сколько можно играть одно и то же! и, решив довериться собственной интуиции, я отказался. Результатом стала обиженная спина Сэма и испорченные на полгода отношения. Он ушел, назвав меня эгоистом. И был прав, а вечером океан штормил, и я, свежий, довольный, пошел кататься на доске, и вмиг забыл о том, что сидеть в квартире одному после ссоры невыносимо.

И так со мной было всегда! из-за этого своего — все-таки скажу это слово — особого ощущения утекающего со сверхскоростью времени я ни о чем не задумывался дважды и почти автоматически выбирал всегда только то, что могло бы привнести в мою жизнь новые ощущения. И моя интуиция меня еще никогда не подводила.

Как, например, когда я сделал свой главный выбор в жизни. Правда, это было еще в Австралии, на рассвете.

*

На рассвете мы свинтили из-за Питера, ведь в отличие от меня, его никто не отпускал. Мои же разрешили мне уехать на другой конец материка без особого зазрения совести, — по примеру ли Хелен, которая укатила в Сидней пару лет назад и уже где-то что-то играла, или просто потому, что я целых 10 лет провел в специальной школе — гимназии для мальчиков.

Для того чтобы Пит, этот осколок от своего добропорядочного семейства, проснулся, мне пришлось долго обстреливать его стекла градом камушков и всяких палочек — Пит долго не отзывался. Но я всегда отличался упорством и изливал на его окна поток из веточек, шишочек и — что там еще обычно валяется на дорогах у дома? — пока самый юный ДиЛейни, потягиваясь, не приподнял, наконец, своей ставни. Высунув из окна удивленный спросонья нос, он захлопал ресницами от холода, окончательно проснулся и юркнул обратно.

-Привет, — прошипел я, как простуженный лебедь, от холода вжавший длинную шею в себя, — скорее!

Он махнул и отошел от окна.

Честно признаться, я и до сих пор не понимаю, как все не пошло прахом. Видимо, Джимкэрри к тому времени уже совсем сдал, а, может быть, просто поленился — кто знает! — но, так или иначе, когда Питер крался мимо его конуры, он только медленно повел своими черными влажными ноздрями и не сдвинулся с места ни на дюйм. Видно, в то утро распрощаться с юностью нам с Питом было суждено. Правда, продлись его прощальный взгляд на Джимакэрри чуть подольше, не уехать нам дальше калитки дома ДиЛейни. Ведь, к слову сказать, пес, глядя в печальные глаза хозяина, уже почуял что-то неладное и, гремя цепями, привстал… К счастью, на тот момент Пит тоже сделал свой первый шаг за пределы дома.

На цыпочках, как можно бесшумней, мы понеслись по направлению к автостраде. И там, промерзнув всего минуты три, отловили автомобиль. Как сейчас помню, что это был красавец фиат, поблескивающий в полутемных предрассветных тенях влажными контурами, — правда, это был фиат с открытым верхом. За его рулем сидела молодая девушка с приятным лицом. Я подумал, что это хороший знак; вид наш, казалось, ее совсем не удивил. Она, по счастью, согласилась довезти нас до места абсолютно бесплатно, так что мы, клацая зубами, но полные сознанием собственного величия, бросились на заднее сиденье с выкриками ликования, а потом на всех парах помчались сначала к черте города, и — дальше, за его пределы. Моему другу тогда было 16, а мне — 17 лет.

А через полчаса бешеной езды и страшного холода Питер повернул ко мне лицо, бледное, испуганное, и я увидел, что он осознал серьезность нашего с ним положения.

— Ох, старина, я не верю, — прошептал он, пока девушка, не сбавляя скорости, разбиралась с волнами радиоприемника, — мы сделали это, — и после этих его слов в наших животах засвербело холодное сверлышко то ли ужаса, то ли безумного восторга.

Я попытался встать и, раскинув руки, — согласно своему плану Великого наслаждения, — наглотаться свежего ветра на первой в жизни настоящей свободе — ха! — не тут-то было. Холодный поутру, как лед, воздух пустыни комом застрял у меня в горле, и, скукожившись, посинев, я плюхнулся назад на свое место.

— Лучше не высовывайся, дружок, унести может, — засмеялась девушка, потому что ветер и впрямь был сильный. Он добирался до нас из-за лобового стекла и рвал волосы, — да так, как будто серьезно вознамерился снять скальп. Я попытался отдышаться, но лишь закашлялся. И Питер похлопал меня по плечу, хотя я видел, что ему и самому не по себе.

А под колесами фиата, тем временем, стелилось и бесшумно вздыхало по-утреннему влажное полотно асфальта, далеко впереди горы распластали свои сморщенные, коричневые руки, и я не верил, что это все происходит со мной по-настоящему. Краем глаза я ухватил свое лицо в зеркальце заднего вида — лицо было замерзшим и напуганным. Но это был я, — чтобы убедиться, я вглядывался в свои белые, застывшие от холода запястья, прикладывал обжигающие ладони к щекам, и ничего не исчезало. Все, что происходит, — крутилось в моей голове, — правда. Неужели, неужели мы все-таки уехали? Господи, помоги…

Окоченевшими пальцами Питер добрался до сумок в ногах, зацепил ногтем молнию, сломал ноготь, но все же нашел оранжевый плед. А девушке на переднем сидении все как будто было нипочем. Фиат легонько бросало из стороны в сторону, потому что она курила, небрежно цепляя дрожащий руль то одной, то другой рукой. И тут на меня что-то нашло, и тут я засмеялся.

Холодный ветер смешался в моей крови с умиротворением — мне стало так хорошо и спокойно, как никогда не бывало до. В какую-то одну волшебную секунду просветления я осознал, что решение уехать было правильным и что я ждал этой поездки целую вечность и что, может быть, все мои чувства, незаметно для меня самого, подготавливались к ней — — Отказавшись в то утро от своего прошлого, я не только нашел, но и поверил в нового себя, поверил в свои силы, в свою молодость, здоровье и грядущий успех.

Девушка на переднем сидении — я заметил — тоже улыбалась, и мне на какой-то короткий миг стало казаться, что она умеет читать мысли.

— Не первый раз едете? — тихо спросил я у нее, жадно вгрызаясь новым взглядом во все то, что нас окружало.

Она покачала головой и с улыбкой ответила:

— Кто-то же должен был тебя подвести, Джейк, — а я так и не вспомнил, когда мы успели назвать друг другу свои имена, но Пит рассмеялся, и мне это понравилось.

Правда, в этом его смехе мне послышались настораживающие нотки. Во все время поездки он был сам не свой. Я незаметно окинул его внимательным взглядом и подметил, что глаза Пита, как будто от ветра, стали прозрачнее, а в лице, напряженном и застывшем от холода, подобно маске, появились новые черты какой-то жесткой уверенности… Что чувствовал он?

Под нами на мили вперед вилась дорога, а из сипящего приемника доносился хрипловато-теплый голос Ареты Франклин. И этот момент захватил меня, как захватывает людей мимолетная огневая вспышка, зашумел в ушах, выдернул из реальности, но в следующий — я уже дотронулся до внешней обшивки автомобиля рукой и когда отдернул ее, как от кипятка (на самом деле она была ледяная), все вернулось на круги своя.

Пит запрокинул голову в небо и насвистывал какую-то песенку, девушка внимательно смотрела на дорогу, да и из меня самого выветрились все мысли. Через час мы, откинув пледы, вовсю поносили прошлое и воспевали образ жизни «бродяг Дхармы»:

— Но мы не можем быть Салом и Рэем одновременно, Джейк! Ты лучше меня знаешь, что это одно и то же лицо! — восклицал Питер, яростно жестикулируя (ранее он со смехом сообщил мне, что это поможет ему согреться, и, кстати, это действительно помогло)

— Мне все равно, как ты не поймешь! — выкрикнул я и все — таки раскинул руки на ветру, как и мечтал, — ухууу! — мне показалось, что ветер — настолько он был силен — запихивает мое «ухуу» мне обратно в глотку, но в этот раз я оказался сильнее.

Пит хмыкнул и, бросив на меня хитрый взгляд, улыбнулся.

— Ладно, дружище, я не пристаю, — он растер застывшие ладони и, облокотившись локтями на спинку переднего кресла, принялся крутить, к вящему возмущению девушки, волны радиоприемника. А я загляделся на дорогу и увидел, что перпендикулярно ей с севера на юг на многие мили раскинулся горный кряж, окаймленный холодными песками. Но я знал, что скоро песок раскалится добела, потому что над бледной линией, соединяющей небо и горные вершины, как, впрочем, и надо всей Австралией, уже с час как занимался рассвет. Так закрылась последняя дверь на моем пути назад.

*

Все знают, что лучше осеннего Нью-Йорка места не найти. В сухие солнечные дни он так и сияет, отражая своими бледно-зеркальными глазами деловитых дамочек в юбках «офисной» длины, очень торопливых клерков, увлеченно обсуждающих по телефону работу, и еще бродяг с бездонными собачьими глазами, которых те самые дамочки и клерки предпочитают не замечать. Все здесь в обычное время, как в других больших городах, вот только в дождь Нью-Йорк как будто сбрасывает с себя эту свою привычную шкуру, подобно старой змее, — очищается и наполняется запахом океана.

А значение для меня той осенью имела только одна вещь: я хотел спать и не мог. Я думал об этом непрестанно, и это разрушало меня, ведь мысли материальны, — особенно, если рядом с тобой никого не осталось: с Брук я расстался в один из тех прохладных, мокрых дней, которые пахнут прелыми листьями и собирают счастливые семьи по вечерам на теплой кухне. Она позвонила какое-то время назад и официальным тоном — Брук! ты что? это же я, Брук! — и официальным тоном заявила, что подает бумаги на развод. Это не понравилось ни мне, ни малышке Джо, с которой мы так хорошо уживались в те последние две недели, что Брук была на съемках в Лондоне. Поскольку все эти ее слова по телефону были так фантастичны и чужды всякой реальности, серьезность своего положения я не сознавал вплоть до того момента, пока она не забрала Джо.

Когда она опустошала шкафы и ящики в нашей семейной квартирке на Soho, складывала разбросанные игрушки в чемодан, я безмолвно сидел в кресле и, опрокинув голову к потолку, наблюдал за ней краешком глаза. В ушах стоял шум, странноватый-такой-шум. На меня Брук старалась не смотреть, и не было для меня теперь столь далекого на этой земле человеческого существа, как эта женщина, чью каждую черточку, чей каждый изгиб тела я знал когда-то так хорошо. Я думал о том времени, что мы прожили вместе. На самом деле, оно не заняло и полных двух лет. Подумать только! а мне казалось, что наша любовь продлится вечность. Я видел, как она спешит уйти, тоже стыдясь нелепости ситуации, которую мы сотворили — и вдруг меня пронзила острая жалость к нам обоим.

— Джейк! — я вздрогнул. Она склонила надо мной свое это лицо, лицо мучившей меня женщины, — вот же оно, такое родное, с этими нежными крыльями носа, изящным изгибом рта, — потерять ее казалось мне невозможным. — Джейк, тебе плохо?

Мне было плохо; я притянул ее к себе и начал целовать в глаза, в губы, в шею, наконец, — благо наша экономка увела Джо на прогулку. Брук что-то шептала, просила о чем-то и, кажется, плакала, но разве это имело значение? Так прошло то утро, и впервые за много месяцев я открыл глаза с радостью.

Мне не нужно было ничего себе объяснять. Сон рядом с любимой женщиной стал лучшим лекарством — против чего? Против всех тех неудач, которые приключались в последние месяцы моей такой простой и, вместе с тем, странной жизни.

Еще даже не совсем проснувшись, я почувствовал, как где-то глубоко внутри вновь затеплился знакомый огонечек тепла и уюта. Брук снова моя, думал я, никуда она не уйдет и не увезет с собой малышку Джо в этот сырой, каменный Лондон.

А потом я увидел, что вторая половина моей постели — пуста; на примятой подушке лежала записка. В скупых выражениях Брук уверяла, что все, что случилось между нами в то утро, было ошибкой, что что-то давно ушло, что мне нужно лечиться…

Я тихонько засмеялся; все это было комично. И даже не больно. Почти нет. Кстати, любовь моя к Брук тихо ушла именно в тот момент. А на смену любви, победив раз и навсегда, заступила обыкновенная человеческая усталость.

Вечером, когда на город опустилась темнота, я не смог заснуть — ну, в тот день это хотя бы можно было чем-то оправдать, — мне снова пришлось спуститься в бар, где за бутылкой заседали мои старинные друзья. Там, напившись до предела (в первый раз за эту осень, ведь до этого я прошел серьезный курс лечения), там, напившись, я рухнул на пол, и, когда меня уложили на подушки за столиком в углу, так и пролежал до утра в полубредовом состоянии, слушая свои пьяные мысли с открытыми глазами. А буквально через неделю мне позвонил режиссер Рик Мортон и предложил сыграть Демона. Что ж, тоннель сужался.

Никогда я не получал от работы столько удовольствия, как тогда, когда лепил из себя Демона. Ведь для того, чтобы войти в образ, я должен был выполнить одну необычную, но основную задачу, которую поставил передо мной Рик. Мне было необходимо суметь растворить в себе тот барьер, который есть в любом из нас и который сдерживает нас сначала на пути к преступным мыслям, а потом и к самому преступлению. Для Демона рамок не существовало; он был психопатом, самодовольной лужей грязи, которой, так сказать, море по колено, и умер он тоже, усмехаясь в лицо своему убийце.

Мы с Риком часто и надолго запирались в темном вагончике, где он своими способами методично выхолащивал из моей души все человеческое. Впустить в себя Демона было непросто, но излечиться от него оказалось адски сложно. Этому человекоподобному существу было чуждо все человеческое. И, может быть, поэтому журналисты тогда писали, что, давая интервью, я веду себя довольно странно. Демон был заносчивым, лукавым клоуном и просыпался во мне в самые неподходящие моменты, правда, меня это веселило. Мне нравилось, что я, наконец-то, стал раскованнее и что с того, что это кого-то пугает?

К концу осени я спал по 14 часов в неделю, а оставшиеся часы проводил в ночных клубах или гулял по городу, разрядившись Арлекино, — на рассвете я приходил в Центральный парк, чтобы сразиться в шахматы с местными любителями, правда, всегда проигрывал, будучи просто не в силах сосредоточиться. Но выигрывать теперь уже было не главным для меня, главное, я убивал оставшееся до съемочного дня время. И вот так вот, пока я был на улице или работал, реальность дремала, но стоило мне вернуться в нашу с Брук квартиру, опустевшую и холодную, она, эта реальность, расцветала новой силой. Как будто за рукав, легонько и с улыбкой, она удерживала меня у бессонного порога, который я никак не мог переступить. И снова мы оставались один на один. Я и моя подружка Бессонница с лицом Демона. Я всерьез превращался в своего героя, у которого наизнанку вывернуты были все представления о нормальной жизни здорового человека. Правда, тогда я уже давно здоров не был, да и моя старая пневмония из-за съемок на улице поздней осенью дала свои осложнения.

К моменту интервью Нью-Йоркеру я спал где-то по часу в сутки, который для меня выцарапывали услужливые таблетки, — иногда вкупе с алкоголем. Поэтому мне, в отличие от моего агента, было все равно, что напишут и что вести себя нужно; я давно перестал мечтать о теплом солнце, с ума сходил от неизвестного недомогания, и этот человек, нет, репортер, с веселым лицом, лощенным, как у дамы, но провисающим, как у бульдога, — он был мне безразличен, если не противен. Глядя ему в глаза, я говорил что-то о Демоне, а сам не понимал, где я. Они потом снова написали, что Джейк Кэмпбэлл «вел себя непредсказуемо и не мог усидеть на месте». Может, и так. Когда спишь по часу в сутки, все перестает быть важным и расплывается. Мне нужно было шевелить руками и вертеться — иначе я бы упал со стула. А то, что этот парень был рядом и еще клевал меня своими, как ему казалось, умными вопросами меня волновало лишь в той мере, в какой я должен был торчать у него в студии, не имея возможности убраться восвояси, — да еще под прицелами камер.

В то утро, утро такого чистого воздуха и столь свежего дождливого ветра я повернул ключ в замочной скважине (при этом замок издал приятный, домашний звук), и, пошатываясь, после бессонной ночи вошел в свою квартиру. Там царила тишина, ударившая мне в уши огромным молотом.

— Господи, — сказал я вслух, вспомнив только сейчас, что у нас когда-то была собака, — Брук увезла даже тебя, Ром, — не понадеялась на то, что такой алкоголик, как я, сможет за псом уследить. Что ж, она была права. Развалившись на кровати, я разглядывал потолок, испещренный паутиной ночных теней, догорающих на фоне рассвета. Я разглядывал потолок, но на самом деле, боялся пошевелиться, боялся вспугнуть тишину, наполнившую комнату, как жидкость наполняет какой-нибудь сосуд, и думал о том, что со мною стало. А ведь Джейк Кэмпбэлл, потомок благородного шотландца сэра Мора из рода Кэмпбэллов, еще никогда не сдавался. Да и сейчас — разве я сложил руки? Все пройдет, думал я, все проходит, я всегда спасался.

Мне вспомнились мои первые пробы в Голливуде, и пустая комната отозвалась лающим эхом — оказывается, я смеялся. Как же удивилась эта старая грымза, одна из тех самых голливудских акул, которые обыкновенно ведут все прослушивания, когда скромный парень с затравленным взглядом и копной бело-золотистых волос, — «Мальчик не вписывается в формат, Сэм!» — как она удивилась, когда я буквально на ее глазах превратился в Ланселота. А потом был «Венецианский карнавал», потом «Саша» — и успех, успех…

Я улыбнулся, вспомнив одного репортера, который попросил меня описать в двух словах, что такое успех. Как же приплясывал бедолага на этой злосчастной ковровой дорожке, умудряясь выслушивать мой ответ, совершенно не слушая: чтобы заполнить эфир до рекламы, ему нужно было отловить, как минимум, еще пару знаменитых жертв, а, кроме меня как назло никто не наклевывался, и он нервничал. Я отвечал ему, я говорил, что успех — это все равно, что стоять в шумном месте, но под стеклянным куполом, который изолирует все звуки. Ты нем, как рыба, говорил я, заполняя эфир, которую все видят, но никто не слышит. И потом он задал вопрос про цвет моего галстука…

За окнами светало. Вынырнув из этой своей столь привычной мне недодремы, я решил, что если нормально не посплю сегодня хотя бы пару часов, то не смогу работать.

Рядом с моей головой, у прикроватной тумбочки, стояли разные баночки с таблетками. Я взял по одной из каждой — я забыл, что так нельзя, а потом разделся догола и залез с головой под одеяло.

*

…под вечер я вернулся в свой светлый одноэтажный домик, — всегда такой уютный, с белыми занавесками над квадратами стекол и, поддавшись юношескому порыву, кинулся на кровать. За окном кричали чайки, а из кухни, где царила Грэйс, самая замечательная экономка из всех живущих на этой планете экономок, — а из кухни до меня долетали ароматы булочек и свежесваренного кофе. Это было спокойное и безмятежное время, когда я жил на берегу океана, — впрочем, как и вся съемочная группа, — играл свою, пожалуй, лучшую роль, Сашу, и катался на доске столько, сколько было душе угодно, а потом еще чуть не выиграл «Оскар».

Я вернулся в свой домик, когда ветер Санта-Ана, словно плененный черт, бился в парусах заблудших в океане яхточек, налетал горячими порывами на загорелые лица пляжной толпы, обжигал губы солью и песком. Что там говорить, в такой прекрасный день сидеть дома было невозможно, да и я всегда был, мало сказать, непоседливым. Я быстро переоделся в светлую майку и шорты, утащил из-под носа Грэйс свою порцию булочек и отправился в ближайший бар потягивать из трубочки «Маргариту». Там, под лучезарными взглядами загорелых красоток, которые, к нашей обоюдной радости, распознали во мне восходящую звезду Голливуда, я немного повыпендривался, а потом разомлел на солнышке и стал рассеянно наблюдать за тем, как ловкие серферы острыми носами своих досок рассекают пенящиеся волны океана, блестящие на солнце и заворачивающиеся в бурлящие сверла, одна за одной, одна за одной… Меня охватила странная тоска, тягучая и как будто плавящаяся на солнце. Но тоска эта была совершенно не похожа на своих угрюмых сестер и доставляла моему организму странное, ленивое удовольствие. Я был, что кот у печки, который наполнил молочком свой маленький розоватый желудок, но переборщил ровно настолько, насколько это не мешало ему забыть об этом.

Когда меня привели в чувство, я понял, что стал мишенью для обыкновенного солнечного удара.

А океан тем временем уже завел свою всегдашнюю вечернюю песню, состоящую из тихих вздохов и всплесков. Я долго не мог надышаться его солоноватым воздухом, — все гулял по берегу и разводил большими пальцами ног горы еще теплого, но уже остывающего песка. Очнулся только тогда, когда небо высыпало крупными пупырышками звезд. К тому времени с пляжа домой убрели даже самые разомлевшие за день лежебоки. Но в отличие от них, мне спешить было некуда, и я плюхнулся у самой кромки воды, так, что океан кусал мои ноги, норовил утянуть за собой. В темноте ночи величественно тихо вздымалась его черная, могучая спина. Я опрокинулся на песок, потом снова сел, зачерпнул в ладони воду и — застыл, ошарашенный одной странной мыслью. «Неужели я умру?» — чиркнуло в моей голове. — «Неужели когда-нибудь не смогу увидеть это прекрасное небо, не смогу вздохнуть этот сладковато-терпкий запах Калифорнии?» «Неужели не смогу видеть дуги, которые чертят птицы своими крыльями на фоне горизонта розовыми рассветами? «Неужели все это кончится для меня?» Словно откликнувшись на эти тяжелые соображения, все в моем организме запротестовало: со стоном наклонились мостики сосудов, наполнились тяжелой кровью капилляры. А потом я увидел цыган…

Привстав, я пошатнулся, и, засунув руки поглубже в карманы, уставился на этих людей, на этот осколок прошлого, бог весть каким образом оказавшийся здесь, в дне сегодняшнем, и медленно побрел в их сторону.

Она пели свои песни. Печальные и о любви, поэтому мне казалось, что нет ничего проще, чем взять и подойти к ним, ведь мы все поем свои песни…

Я тихо присел на одну из лодок, которыми они отгородили свой круг, и стал рассматривать лица этих людей. Они были обветрены и вытянуты от усталости, но — странно! — в их темно-карих глазах, очерченных густыми бровями, не было и намека на грусть или разочарование. Мужчины играли женщинам на гармонях и бубнах, и женщины танцевали, гремя монетами на подолах своих опыленных дорогой платьев. Не помню, как, но я оказался в кругу танцующих.

— Кто ты такой? — шептала мне на ухо молодая цыганка, увлекая прочь из круга спустя пять минут или пять лет — я не знал, время для меня потеряло свой счет, — зачем ты пришел? — и что бы я ей не отвечал, она почему-то смеялась и, пожимая мне руки с радостным волнением, повторяла: — Наш, наш! наш gorgio.

— Я хочу уйти с вами, — сказал я ей тихо.

— А ты и уйдешь, — ответила она, скинув челку с моего лба, и больше никогда в жизни я их не видел.

Я встретил рассвет на пляже. Меня разбудил легкий ветерок, закравшийся в уши, разбудили чайки и утренняя прохлада. Охватив колени, я глядел на серо-синюю водную гладь, на уснувшие белые яхты, трепещущие на волнах. И все было хорошо, а потом я увидел, что на пляже есть кто-то еще. Неподалеку от меня, на расстоянии шагов двадцати, немного запорошенная песком и неподвижная, лежала незнакомая девушка. Я в панике сорвался с места — а что если она умерла? И, подбежав поближе, еще больше испугался, потому что волосы ее спутались, а красивое платье черного цвета порвалось. Я приложил ухо к ее груди и услышал, как бьется сердце. Правда, едва-едва, как у раненой птички. Тогда я вскочил на ноги и, было, побежал за помощью, но тут за моей спиной раздался легкий стон — и не будь все мои чувства в тот момент так обострены, я бы подумал, что это просто волна рассыпалась от соприкосновения с берегом — но тут Брук прошептала:

-Не уходите, пожалуйста…

Февраль 2008

И все это он делал от страшной скуки. Что ни говори, а работенка-то у него была специфическая. Неудивительно, что желающих служить на краю галактики всегда было не очень — то много, их чуть не на силу сюда тащили. Ну, кто согласится сначала пройти адовый курс подготовки в гетто на Раскаленных Желтых Песках? А потом отправиться служить на задворки Империи? В немые калибровщики добровольно записывались не многие, о, нет, далеко не многие. Тут прежде надо было испытать особенную степень отчаяния, тут надо было все потерять. Вот он, Ковин, например, был беспризорником с самого начала и, в общем-то, интровертом — ему не нравилось общаться. Зато во всей вселенной только он умел корректировать маршрут своего огромного крейсера. И никто больше. Нет, были, конечно, и другие корабли, с другими калибровщиками, но за свою собственную планету он отвечал лично, своего рода, хранил миропорядок на хрупкой Синей Радужке. А когда отвечаешь за других, то ведь проходит и собственная депрессия, так?

Надо сказать, Нагая долго и тщательно готовился к поселению и высадке на Радужку. Он изучал карты горящих кратеров, терпеливо ждал доразвития многих цивилизаций и даже выходил в люди несколько раз, фигурально выражаясь. «Фигурально» — потому что не всякий раз, когда он выходил, на планете находились люди. Например, из своего опаленного водой, огнем и лавой укрытия он наблюдал, как однажды на Радужку, утопающую в красном пепельном шлейфе, обрушились снежные дожди, и все динозавры разом повымирали. По его вине, между прочим, по вине нерадивого калибровщика. Эх, если бы только он не заснул и заметил этот огромный не пойми откуда взявшийся кусок космического мусора заранее…

Тогда ему пришлось начинать все сначала. И он начал. А потом стал свидетелем пришествия Христа и, спрятав искаженное шрамами лицо под маской, стоял в толпе с невыразимо заинтересованным видом, когда того распинали варвары-собратья. Ему было не понятно, за что это уникальное существо, за что этот божественный клубок из энергии, информации и любви, подвергали таким пыткам.

То, что люди сделали с планетарной энергией в тот день, было пострашнее столкновения с любым астероидом, и ему, Нагае, снова пришлось начинать многое с самого начала. И он, конечно, начал. И потом все, конечно, встало на свои места — но как же все-таки жаль. Как жаль, что то существо не выжило! Вот с кем можно было бы поговорить, вот ради кого можно было нарушить обет молчания. Все-таки горько, что люди не обладали его зрением и не увидели Христа так, как его увидел он, немой калибровщик.

Так или иначе, все это забавляло его лишь до определенного момента. За последние несколько тысяч лет Нагая порядком поизносился и устал. Ему надоело смазывать маслом ржавеющие винтики и шарниры чужой планеты, ему захотелось съездить в отпуск домой, где его ждала кошка, старая квартирка и немного долгов за электричество. Да и, в конце концов, разве не заслужил он человеческий отпуск после стольких-то лет служения?

Стоя на мостике корабля зимой в начале 22-го века, Нагая вздохнул сухого, отравленного воздуха обреченной на смерть планеты и уныло опустил плечи. Ему не нравилось то, что он видел. То, что он был вынужден созерцать миллионы лет в этой безвылазной, бесконечно нудной командировке. Как там она, его родная земля, пропитанная запахом солей, водорослей и сероводорода? Этот пиратский фрегат с ветрами, дождями и беспокойным сердцем? Небось, все еще носится по галактике в поисках портовых маяков, а маяков, поди, и след простыл.

Немой калибровщик еще немного постоял на мостике, постаравшись напитать свою впалую грудную клетку местным кислым воздухом, и вернулся в дом. Ему нужны были силы, потому что он собирался сесть за стол и написать длиннющее письмо в соответствующую инстанцию. «На меня напала черная меланхолия, — объяснял он, свивая строчку за строчкой в один большой кусок разбегающихся слов, — я уже стар, надо и честь знать; скоро, когда на Синюю Радужку опустится голод и мор, делать мне здесь будет совершенно нечего».

Когда письмо было закончено, Нагая вышел к морю, которому скоро предстояло закипеть во вселенском хаосе, и шмыгнул носом. Он бросил свиток в воду и еще долго потом мерил берег большими шагами, скрутив руки на груди в нервный замок, — худые, жилистые руки с синими прожилками каменных вен.

В ответ ему очень скоро пришла телеграмма. «Быстро же они!» — с кислым смешком подумал Нагая и протянул руку к подоконнику, на котором своей черной шкурой блестел свеженький конверт. Как выяснилось, там забеспокоились, прислали тест на психологическую устойчивость. Нет, конечно, они очень ловко ввернули его как бы невзначай в кипу соответствующих случаю документов, но Нагая знал, что тест-то и был самым главным документом. Высунув наружу кончик острого красного языка, немой калибровщик послушно и старательно заполнил все белые клеточки крестами, лизнул конверт, чтобы запечатать в него бумажку, и вышел к морю.

На горизонте под сильным ветром развевал паруса черный корабль. Кровавое солнце, блестя размытыми краями, погружало свои лучи-пальцы в вязкую воду. Нагая швырнул конверт в волну и вдруг сделал ногами па.

Итак, тест на психологическую устойчивость он не пройдет. Это точно. Скорее, на землю прольется дождь из золотых рыбок. Как-то даже смешно и слишком бесхитростно они там скроили этот самый тест на столь важный показатель. Нагая ожидал большего. Нет, дело в том, что он просто ожидал большего: подковырок, уловок и каверзных вопросов, — и был немного разочарован. Он-то надеялся на ловушки, над которыми можно было бы подольше поломать голову, которые можно было бы по долгом размышлении подковырнуть легкой изящной рукой, — так вскрывают бутылки шипящей колы открывашкой люди. И что? Нагая раздраженно повел плечами. Они же там, видимо, совсем размякли за последние две тысячи лет, раз даже такой старый бродяга, как он, смог за пять минут не только разгадать этот их тест, но и ответить так, чтобы его состояние признали болезненным. Впрочем, не так уж сильно он и соврал.

На море опускалась ночь. Немой калибровщик зачерпнул носком ботинка холодного золотистого песка, и на его рваных губах зазмеилась улыбка. Ему уже виделись огни родной планеты — фрегата, и красные петухи на палубах кораблей, и сине-зеленые хвосты фазанов в тропических влажных чащах, и хищные глаза голодных, аппетитных женщин, работающих в порту.

Пожалуй, если бы кто-то из людей смог сейчас увидеть эту улыбку, то, наверное, ужаснулся — изуродованное неведомыми бурями лицо Нагаи представляло собой страшное зрелище. Но никто его не видел, и поэтому немой калибровщик спокойно предавался размышлениям: «Нет, миллиард лет на Синей Радужке — это все-таки многовато даже для души и тела самого высококлассного калибровщика, тем более что скоро, согласно, всем его сводкам, к Радужке приблизится черная тень непонятного происхождения, и аллес. Асталависта!»

Что это за странная тень, как ни пытался, немой калибровщик так и не узнал, хотя считал себя хорошим ищейкой. Он терпеливо прошерстил карты, энциклопедии и от безнадеги даже залез в человеческий интернет — но все было не то, везде был ноль. Один сплошной ноль.

Он понял, что ничего не найдет, и тогда в сердце немого калибровщика поселилось тихое-претихое ощущение теплой грусти. Сначала оно просто отдавало чем-то солоноватым, как кровь, а потом превратилось в желчный, мрачный привкус иголок на языке. Немой калибровщик не боялся тени, он долго ждал ее; пожалуй, даже слишком долго. Но здравый смысл и многолетний опыт работы в космосе подсказывали ему, что неизвестность никогда еще не преподносила кораблям-планетам приятных сюрпризов. Смерть может быть разной: например, долгой и мучительной, или быстрой и безболезненной, — разница в некоторых ситуациях очень даже существенная. А то, что всех обитателей Синей Радужки ждет сюрприз, Нагая уже не сомневался.

Приборы в его капитанской рубке все последние сто лет беспокойно гудели, датчики транслировали приближающийся волновой шум, а молоточки регистрировали драматические изменения в атмосферном давлении планеты. Словом, чем дольше черная тень нависала над Синей Радужкой, тем четче волшебные шары рубки высвечивали картины приближающегося апокалипсиса. А потом Нагае пришло еще одно сообщение.

Как-то раз зимой в начале века, около 3 часов ночи, впервые за миллиард лет, к немому калибровщику пожаловал гость. В камине гостиной, уставленной мебелью из красного дерева, постанывали догорающие угли. За прокопченными и толстыми стеклами башни падал снег — лохматый и липкий. А к нему пришел гость! Гость!.. Нагая рассеянно поднял голову. Ему показалось, что он ослышался, что стук в дверь — ненастоящий. Но красногрудый скворец, живущий на подоконнике уже целых два месяца, тоже моргнул черными бусинами глаз. Птица замерла — значит, и правда, что-то было!

Еще секунд тридцать назад Ковин усердно точил карандашный грифель, чтобы занести в бортовой журнал новые показатели и данные с приборов, и челка песочного цвета спокойно спадала ему на светлые, светоотражающие глаза, но теперь нет. Теперь семикамерное сердце немого калибровщика стучало, как сумасшедшее; разбухло, подобно черным парусам под напором ветра, и мешало дышать. Синяя кровь шумела в ушах, а челка взмокла от капелек пота, которые выступили на лбу.

Орсон постучалась к нему в дом 24 февраля 17-го года, по земному летоисчислению. В этой точке Синей Радужки стояли погоды. Валил живописный снег, белый пар скатывался с гор, над морем висела кислая и маленькая луна — депрессивная планета, очень депрессивная. Недаром глаза у этих, как их, людей, тусклые, а кожа — жухлая.

А больше ничего здесь не было. Ничего здесь не было и нет. Орсон зевнула и огляделась по сторонам в поисках хоть чего-нибудь интересненького. Но «интересненькое» на Синей Радужке отсутствовало напрочь — как она могла забыть? «Господи, ну, где он, твой обещанный рай?»

Еще этот гостеприимный придурок, видимо, решил продержать ее на пороге с полчаса, чтобы она окончательно продрогла и простыла. Размышлял он, что ли, над тем, а надо ли, вообще, открывать дверь? Нет, ну, правильно, никому еще не помешала осторожность накануне апокалипсиса. Смотри внимательно переходи дорогу, мальчик, а то не доживешь до счастливого момента, когда две планеты расшибутся в лепешку друг о друга.

Немой калибровщик словно услыхал эти мысли и решил развлечь гостью. Когда дверь старой башни, наконец, отворилась, вместо хозяина на пороге дома показался странный круглый глаз блестящего зеркала, в котором тут же отразились звезды и луна ночного неба. Что это? Типа, камера? Или еще один уровень прохождения такой странной и знакомой, знакомой игры?

Коричневатые бровки Орсон скептически поползли вверх. Она глубоко выдохнула и с неудовольствием посмотрелась в зеркальце — ага, видимо, прошла тест. Зеркальце, изящно потупив головку, с тихим шипением старой автоматики тут же уехало за дверь. Неудивительно, что там решили избавиться от него и его планетки, господи ты боже мой, да что за придурок! Только почему опять она, можно сказать, почти генерал в своем классе, работает простым мусорщиком?

Орсон деловито оправила платьице, сложила на груди маленькие ручки и в нетерпении постучала туфелькой — право, допотопные методы этого калибровщика поражали. Она хотела войти. Орсон мутило с тех самых пор, как ее тело напитали вкусным ядом, ее мутило. Да ничего было сделать нельзя.

Хозяин дома, в конце концов, все-таки нарисовался на пороге; явился, так сказать, во всей красе, прикрывая свое лицо смущенно, словно причинное место. Орсон открыла рот от удивления. Право, полудохлое и иссушенное временем существо выглядело так жалко, что ей стоило больших трудов не то, что не фыркнуть ему в лицо, но просто поверить, что у него есть лицензия капитана. Ну и ну, капитан! Дышит на ладан. Может, проще поставить ему синяк, да он быстрее склеит ласты, а вместе с ним и весь этот его кошмарный адский мир?

-Ты что, и правда, такой тупой? — сказала Орсон, усаживаясь в кресло возле слабо тлеющего камина.

Она начала разговор с калибровщиком в таком тоне с самого порога. Но так было надо. Это всегда работало. К тому же нельзя было сказать, что она не получала от этого удовольствия. Ну, ведь приятно же сделать кому-нибудь больно после того, как сделали больно тебе, да? Многократно больно. Это была отличная схема, она всегда работала. Сегодня — ты, а завтра — тебе.

-Ты уже можешь нарушить обет молчания, калибровщик, потому что твоя планета через пару недель превратится в черный обугленный сморчок. Понятно тебе это? Замкнулся круг, всё. Капут. Да уберешь ты эту маску с лица?

Нагая поднялся с кресла, засунул руки в карманы клетчатых брюк и, послушно положив маску на стол, подошел к окну. На горы опустилась толстая снежная шапка. Красная луна утопала в жиже моря, и он думал о том, что, возможно, видит все это в последний раз. То есть, на самом деле, в самый последний.

Хоть и сложно было поверить в такое, ведь он так долго ждал, он так терпеливо ждал, что почти перестал надеяться — немой калибровщик уже мысленно прощался с Синей Радужкой навсегда. На лице у него играла улыбка. Надо же, теперь, вот, все происходит на самом деле. Он, наконец, вернется к себе домой, на свой пиратский фрегат, а там гори оно все огнем на планете людей! Никакой тебе больше подлости, никакого обмана, никаких денег — он вернется домой! Хватит, отработал.

-Когда мне можно начать собирать вещи? — спросил он у Орсон, которая со скучным видом рылась в разнородных предметах на его столике. Надо же! он-то думал, что после стольких лет молчания его голос забудет дорогу домой … однако голос пусть и звучал странно, но все-таки вернулся.

-Когда мне можно начать собирать вещи? — проговорил он немного сипло, но уже гораздо громче.

-Елы-палы, это телефон, что ли? Калибровщик, нафига те столько рухляди?

-Скажите, пожалуйста, в какие сроки я могу улететь домой? — терпеливо повторил свой вопрос Нагая. О, он был терпелив.

Гостья повела розовыми плечиками со стремительной подростковой раздражительностью и облизнула губки. В ее руках оказалась старая, как мир, астролябия, — Орсон так и крутила ее в пальцах, вот-вот упадет.

-А чо, до твоей черной дыры, вааще не долетали никакие новости в последние лет сто? Нету больше никакого «домой».

-Как «нету больше никакого домой»? — Ковин удивленно улыбнулся и подошел поближе к девочке, — вы поймите меня правильно, Орсон, я ведь заслужил законный отпуск. Вы сейчас отвлекитесь от астролябии, — он аккуратно взял вещицу у своей гостьи из рук и вернул обратно на место, — сосредоточься, девочка, просто скажи мне, когда я могу покинуть планету.

-А ты добрый или злой? Или еще не решил? — задумчиво спросила Орсон, глядя на калибровщика своими детскими шаловливыми глазами. Что-то в них притягивало, что-то змеиное скользило и плавилось во взгляде этого ребенка, и Ковин засмотрелся, а потом в страхе отшатнулся, — мы с тобой сдохнем, калибровщик, вместе; расслабься и получай удовольствие. Понял?

Но Ковин не понял:

-А зачем?

-А затем, что все планеты сошли с ума, — Орсон потянулась к пачке сигарет на столике и совсем недетским, твердым жестом выбила одну штуку наружу, — потому что притягиваются друг к другу, как ненормальные. Вот Синяя Радужка, например, притягивает твою родную планету, и твой дом на всех парах прямо сейчас летит к тебе навстречу, мой друг. Понимаешь теперь, в чем ирония?

Калибровщик помедлил.

-А можно нам с тобой взять и улетететь на том, на чем ты сюда прилетела?

-А некуда лететь, я же тебе говорю. Ты слушай меня ушами. Вселенная решила сплющиться до формы блина, все ко всему притягивается, куда лететь-то? К черту на рога?

-А-а, поэтому и не работали радары, — сказал Нагая, — магнетизм.

-Да мне до звезды, что, — хрипло отвечала Орсон, — ты пойми, что нам надо умереть, как умеем, до того, как все начнет гореть. Усек?

-А ты здесь хочешь?..

-А какая мне разница, где?

-Ну, давай умрем, — примирительно поджал губы Нагая, но по лицу его скользнуло странное облачко, — ну, давай. Вот только я не понимаю…

-Чего? — вяло спросила Орсон и закурила еще одну, теперь изо рта у нее торчало две сигареты сразу,- чего?

-Зачем надежду мне надо было давать? — с тихой, душераздирающей улыбкой калибровщик наклонился над Орсон, и та дернулась, да поздно; сигареты посыпались из ее алых губок на пол, — а ну сидеть, тварь. Вот ты скажи мне, ты зачем сейчас сюда, ко мне, прилетела? А я тебе скажу, зачем. Ты же горишь. Горишь в огне, одна, и подумала про себя: а кого бы мне еще с собой захватить в огонь-то? Кого бы мне еще помучить, поизгваздать, поизволять в грязи? Тебе плохо, вот ты и решила: так пусть кому-то еще будет плохо, так же, как мне. Правильно? Да? А я, может быть, хотел бы прожить остаток времени, не зная. Слышишь меня, змея? НЕ ЗНАЯ.

-Ну, извини! — истерично и как-то совсем по-девичьи выкрикнула Орсон.

Ее прозрачные русалочьи глаза наполнились слезами. Прядка рыжих волос, мокрых от снега, совсем почернела и жгутом свернулась на горячем лбу — она кашляла, кашляла, от нее исходило тепло подбитого охотничьей пулей зайца. И тут немой калибровщик почувствовал, как в его горле пересохло, как его горло опалила сухая жажда. Ему захотелось впиться в Орсон всем своим телом-иглой и высосать из нее эту подтравленную, молодую жизнь, взять ее энергию и умереть с ее энергией в крови. Ее кровь пахла перечной мятой и остывала, растекаясь по жилам; остывала, туманчиком поднимаясь над венами, — запах, сводящий с ума. Раз мне хочется, то можно, раз мне хочется, то Р-РАЗ…

…
-Сколько тебе лет? — спросил он, когда все было кончено. — Нет, лучше не говори, молчи.

-Мне 14 лет, галактических, разумеется, — сказала Орсон, — но, поскольку скоро апокалипсис, можешь не беспокоиться. Возраст перестал играть роль, не находишь?

Он ничего не находил, кроме пылающего красного следа у нее под ушком — в голове у калибровщика все было криво и плыло. Больными пьяными глазами, перед которыми все расплывалось, он смотрел искоса на Орсон и видел, как нежный розовый скат ее челюсти смешно ходит в такт каким-то словам, которые она произносила.

В небе загремел гром и стали зажигаться фейрверки. Сквозь атмосферу на землю прорывались метеориты — осколки его дома, как же вовремя, ты, Господи, как же вовремя ты можешь…

Им оставалось всего ничего — разве что сделать последний вдох, и аллес, капитан, асталависта. Не твой калибровщик потянулся к астролябии и вытряхнул из нее прозрачный мешочек с мелкими кристаллами порошка. Я сам себе и небо и луна, голая довольная луна. Колкое страстное предвкушение окатило Нагаю щекоткой озноба, и он уставился в окно восторженными прозрачными глазами. Сейчас, сейчас, киска, сейчас, сейчас, сейчас…

Киска перевела взгляд на сухое сморщенное существо, которое съежилось рядом, и одним судорожным махом вдохнула его острый порошочек — расплавленный огонь, острый порошечек — жидкое олово. Кристаллы выстелились на крыльях их носов в пылающую долгую дорогу.

А на Луне взрывались кратеры, хлопушки-хохотушки свивались в искры, падая с неба, как электрические демоны. Орсон поднесла к своим запекшимся губам третью сигарету, ее прозрачные неподвижные глаза поблескивали. Пальцы дрогнули.

Она больше не могла и не хотела видеть эти их рожи, просветленные тупым оптимизмом — все, все, решено.

-Я остаюсь, — сказала она в маленький датчик, — эй, капитан? Капитан? Вольно!

Before investing in an asset, experienced traders observe market tendencies in place. In trading, they are also called trends. It’s necessary to follow dominant trends in order to learn that the price of an asset is heading in a direction preferable for you.

If the price is moving upwards, you’re dealing with a bullish trend or uptrend. If the price of cryptocurrency is failing, a bearish trend or a downtrend is observed.

What if a market shows no trend? Well, this is the trend, too, and it’s called the sideways trend.

Once you know how to use indicators, you can determine the trend; once you determine the trend, you know when to enter and exit the market. So let’s be smart about trends and learn how the indicators determine them.

The fastest way to determine a trend

Take a look at a chart, connect an asset’s two highs and two lows over the same period of time and look at the picture again. What can you see?

If a new high is higher than the previous high and the line is moving upwards, it’s a rising trend, uptrend or bullish trend. On the contrary, if an asset’s latest low is below the previous low, the coin or equity is experiencing a downtrend.

Simple Moving Average (SMA)

SMA is the easiest moving average to construct. It’s simply the average price over the specified period of time.

SMAs are normally built based on closing cryptocurrency price over a certain period of time, say, 50 days.

Interestingly, you should compare several SMAs, a short-term moving average, say of 15 days, and a long-term one, of 50 days, to determine an entry or exit point.

If a short-term SMA crosses the long-term line above, it’s a sign of a bullish trend and an entry signal for traders. On the contrary, crossing slower SMA below is considered a bearish signal and a start of a downtrend.

MACD (Moving Average Convergence/Divergence)

MACD provides you with additional visuals to spot exit and entry points at the right time.

The crossover principle is used to plot a so-called histogram, the sequence of bars that demonstrate when two averages cross. The situation where you see no bars on the chart signals as an entry point.

There are two lines in place, MACD and Signal, which represent longer and shorter periods of time, respectively.

Once they intersect, you should exit or enter the market, depending on the trend.

Parabolic SAR

Parabolic Stop and Reverse (PSAR) is depicted as a series of dots either below or above the price bars. Some traders love this trend indicator since it’s relatively easy to read.

Dots above the cryptocurrency price bars are a sign of bearish tendencies, meaning it’s time to go short. Dots plotted below the price bars signal the time to go long.

Take a closer look at the chart up above, and you will find that the dot lines don’t intersect indicating the trend for each separate period.

DMI Indicator (The Directional Movement Index)

Take a peek at the chart down below and see how there are three different lines of different colours in place.

The red one stands for Average Directional Movement Index (ADX) that shows if the current trend is strong enough.

The blue one demonstrates a bullish trend, or what the positive directional movement line (+DI ) looks like.

And finally, a negative directional movement line (-DI) the colour of yellow shows us the bearish trend.

Where the positive directional movement line (+DI ) — the blue one — crosses above the negative directional movement line (-DI), traders buy.

This is basically how you can enter or exit a market using trend indicators. But don’t forget that there are also other indicators in place, such as volume and momentum indicators, which are covered by TradeSanta here.

Get Best Software Deals Directly In Your Inbox

How to be smart about trend indicators in trading was originally published in Coinmonks on Medium, where people are continuing the conversation by highlighting and responding to this story.