<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?><rss xmlns:dc="http://purl.org/dc/elements/1.1/" xmlns:content="http://purl.org/rss/1.0/modules/content/" xmlns:atom="http://www.w3.org/2005/Atom" version="2.0" xmlns:cc="http://cyber.law.harvard.edu/rss/creativeCommonsRssModule.html">
    <channel>
        <title><![CDATA[Stories by Igor Yanchenko on Medium]]></title>
        <description><![CDATA[Stories by Igor Yanchenko on Medium]]></description>
        <link>https://medium.com/@igor-yanchenko?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
        <image>
            <url>https://cdn-images-1.medium.com/fit/c/150/150/1*GhLmuwXeTfqA8tmBeSU3Aw.jpeg</url>
            <title>Stories by Igor Yanchenko on Medium</title>
            <link>https://medium.com/@igor-yanchenko?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
        </image>
        <generator>Medium</generator>
        <lastBuildDate>Sun, 22 Nov 2026 08:03:50 GMT</lastBuildDate>
        <atom:link href="https://medium.com/@igor-yanchenko/feed" rel="self" type="application/rss+xml"/>
        <webMaster><![CDATA[yourfriends@medium.com]]></webMaster>
        <atom:link href="http://medium.superfeedr.com/" rel="hub"/>
        <item>
            <title><![CDATA[You’ve been lied to about what built our world.]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/youve-been-lied-to-about-what-built-our-world-5c225fb56078?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/5c225fb56078</guid>
            <category><![CDATA[freedom]]></category>
            <category><![CDATA[civilization]]></category>
            <category><![CDATA[intellectual-property]]></category>
            <category><![CDATA[praxeology]]></category>
            <category><![CDATA[austrian-economics]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Tue, 15 Apr 2025 11:29:01 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2025-04-15T11:29:01.486Z</atom:updated>
            <cc:license>https://creativecommons.org/publicdomain/mark/1.0/</cc:license>
            <content:encoded><![CDATA[<p>It wasn’t democracy.<br>It wasn’t regulation.<br>It sure as hell wasn’t “intellectual property.”<br>Civilization didn’t emerge because some bureaucrats wrote laws or some academic won a Nobel prize for their equations.<br>It rose from something far simpler—and far more powerful: individuals acting in their own self-interest through voluntary exchange.</p><p>You don’t need a state to have order. You need property rights, and people respecting each other’s right to choose, trade, and create. That’s it. Everything else is just noise or theft with a flag.</p><p>Austrian economics starts from the only thing we actually know: humans act.<br>That’s it.<br>From that axiom—praxeology—we can understand trade, value, profit, loss, and even why central planning always fails.<br>Because value is subjective.<br>Because knowledge is decentralized.<br>Because prices are signals, not commands.</p><p>And “intellectual property”? It’s not property at all.<br>Ideas aren’t scarce.<br>Copying isn’t theft.<br>Patents and copyrights don’t protect creators—they protect monopolies, destroy competition, and reward those with legal teams, not those with better ideas.<br>You want innovation? Set ideas free.</p><p>Civilization thrives not because of state control, but despite it.<br>Because freedom scales.<br>And when people are free to think, build, and trade—without asking permission—you get wealth, peace, and progress.</p><p>Everything else is just someone trying to put a leash on your mind.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=5c225fb56078" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Not Owning Bitcoin is Risking Your Child’s Future: A Financial Crisis Awaits]]></title>
            <link>https://medium.com/coinmonks/not-owning-bitcoin-is-risking-your-childs-future-a-financial-crisis-awaits-a70da812d6b6?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/a70da812d6b6</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Wed, 19 Feb 2025 16:39:54 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2025-02-19T16:39:54.911Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<p>If you have a child and you&#39;re not holding Bitcoin, you&#39;re putting their future at risk. The financial system as it exists today is rigged, with inflation eroding the value of money and governments printing more currency to cover their debts. This means that those without Bitcoin—an asset that is deflationary and can’t be manipulated by any central authority—will be left behind in a future where the value of fiat money continues to diminish.</p><p>Bitcoin is freedom, it’s a safeguard against the coming economic chaos, and it’s one of the only truly equitable financial assets. By not investing in it now, you&#39;re basically setting your child up for a lifetime of struggle in a system that will increasingly favor those who hold the wealth. The people who will be able to weather the storm in the future will be those with Bitcoin—who understand its value and its ability to protect purchasing power.</p><p>In this ever-changing landscape, the decision to avoid Bitcoin is the decision to let your children become dependent on a broken system. It’s not just about saving money; it’s about securing freedom and independence. The question isn’t whether you can afford Bitcoin—it’s whether you can afford not to own it. Time is running out.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=a70da812d6b6" width="1" height="1" alt=""><hr><p><a href="https://medium.com/coinmonks/not-owning-bitcoin-is-risking-your-childs-future-a-financial-crisis-awaits-a70da812d6b6">Not Owning Bitcoin is Risking Your Child’s Future: A Financial Crisis Awaits</a> was originally published in <a href="https://medium.com/coinmonks">Coinmonks</a> on Medium, where people are continuing the conversation by highlighting and responding to this story.</p>]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[From Control to Freedom: My Journey into the Stateless World]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/from-control-to-freedom-my-journey-into-the-stateless-world-ce8e041e088d?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/ce8e041e088d</guid>
            <category><![CDATA[self-ownership]]></category>
            <category><![CDATA[freedom]]></category>
            <category><![CDATA[human-potential]]></category>
            <category><![CDATA[stateless]]></category>
            <category><![CDATA[voluntary]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Mon, 14 Oct 2024 21:41:13 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-10-14T21:41:13.312Z</atom:updated>
            <cc:license>https://creativecommons.org/publicdomain/mark/1.0/</cc:license>
            <content:encoded><![CDATA[<figure><img alt="" src="https://cdn-images-1.medium.com/max/1024/1*gXDUlGx3j_6xcKvNWydkig.png" /><figcaption>Discovering freedom: Daniel reflects in a world where trust, respect, and voluntary cooperation thrive without the need for authority or control.</figcaption></figure><p>I used to believe that without the government, society would collapse into chaos. Like most people in my old world, I took the presence of the state for granted—it was there to enforce order, provide fairness, and protect us from ourselves. Or so I thought. I never questioned it, never looked for alternatives. In my mind, humans needed to be controlled. Without the state, I was certain people would revert to selfish, chaotic behavior, and civilization as we knew it would be doomed.</p><p>That belief was shattered when I found myself in a place where there was no government. No laws, no police, no one telling you what to do or when to do it. At first, I was overwhelmed, terrified even. I was conditioned to think that without authority, nothing could function properly. I looked for rules, permits, something familiar—but there was nothing. People here didn’t ask for permission; they simply did things, and somehow, everything worked smoothly.</p><p>My first struggle was understanding how society here could function without the enforcement I had always seen as necessary. There were no regulations governing trade, no central authority issuing money, yet people were thriving. Markets were busy, goods flowed freely, and disputes were handled without any courts or law enforcement. At first, this baffled me. How could people be trusted to act fairly without the threat of punishment?</p><p>When I asked locals about laws or authority, they didn’t even understand what I was talking about. They looked at me with confusion as if I were asking about some distant, primitive concept. “Why would we need someone else to control our actions?” they asked. It was an honest question, but one that was so far from what I had been taught that it took me days to fully grasp what they meant. Here, people owned themselves and what they produced. No one interfered with others&#39; property because they understood that doing so would lead to conflict—something they avoided naturally.</p><p>This was my second major struggle—letting go of the deeply ingrained idea that without a higher power, people would harm or cheat each other. In my old world, reputation didn’t matter as much as force. But in this stateless society, reputation was everything. If someone stole or deceived others, they weren’t thrown in jail; they were simply cut off. No one wanted to trade with someone who couldn’t be trusted. The consequences of violating trust were far more severe here than any fine or prison sentence: exile from voluntary cooperation, which is the foundation of life in this society.</p><p>The biggest challenge I faced was coming to terms with the fact that all of my previous assumptions about human nature were wrong. I had been taught that people were naturally selfish and needed to be controlled, but the reality in this world showed me something completely different. People here respected boundaries not because they were forced to, but because they understood that freedom only worked when everyone respected the freedom of others. They didn’t need laws to tell them this—it was ingrained in their culture from birth.</p><p>As I lived among them, I saw a world where people were not enslaved by bureaucracy, regulations, or fear. They didn’t depend on a central authority to protect them because they had learned that personal responsibility and mutual respect were far more effective at maintaining peace and order.</p><p>I’ve come to realize that the state wasn’t protecting me—it was restricting me. The security I had clung to was an illusion, and the control I thought was necessary was actually stifling human potential. Without the state’s interference, I discovered what true freedom looks like. People here didn’t need rulers because they owned themselves. They understood that freedom comes with responsibility, and they embraced it.</p><p>It took me time to adjust, to let go of the beliefs that had been instilled in me since childhood. But now, having lived in a world where freedom is real and voluntary cooperation thrives, I know I can never go back to the old ways. I’ve seen what humans are capable of when they are left to their own devices, and it’s far greater than anything the state could ever offer.</p><p>If I can leave you with one thought, it’s this: don’t mistake control for order, or obedience for peace. Real peace comes from freedom—the kind of freedom that doesn’t need to be granted by any authority. It’s ours by nature, and we can build a world that thrives on it if we just let go of the fear that keeps us dependent.</p><p>—Daniel</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=ce8e041e088d" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[The Dawn of a Stateless Future: Bitcoin as the Universal Currency and the Free Flow of Information]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/the-dawn-of-a-stateless-future-bitcoin-as-the-universal-currency-and-the-free-flow-of-information-d931df0a2f55?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/d931df0a2f55</guid>
            <category><![CDATA[bitcoin]]></category>
            <category><![CDATA[autonomy]]></category>
            <category><![CDATA[stateless]]></category>
            <category><![CDATA[innovation]]></category>
            <category><![CDATA[freedom]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Mon, 27 May 2024 21:13:45 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-05-27T21:13:45.155Z</atom:updated>
            <cc:license>https://creativecommons.org/publicdomain/mark/1.0/</cc:license>
            <content:encoded><![CDATA[<figure><img alt="" src="https://cdn-images-1.medium.com/max/1024/1*oiA4W_Mcob1ZCWVFGgLicg.jpeg" /><figcaption>Envisioning a Stateless Future: A vibrant city where Bitcoin reigns as the universal currency, information flows freely, and individuals engage in market-driven interactions with respect for private property and personal freedom.</figcaption></figure><p>In the not-so-distant future, humanity has evolved beyond the constraints of statism, embracing a world where freedom, autonomy, and self-governance reign supreme. This new era is characterized by a universal currency—Bitcoin—and an unrestrained flow of information, revolutionizing the way we live, work, and interact.</p><h4>Bitcoin: The Sole Currency</h4><p>Bitcoin, the decentralized digital currency, has emerged as the bedrock of this new society. Freed from the shackles of government-controlled fiat currencies, individuals transact seamlessly across borders, their wealth secure in the immutable ledger of the blockchain. Bitcoin&#39;s transparency, security, and resistance to censorship make it the ideal medium of exchange, allowing people to engage in voluntary trade without fear of inflation or state interference.</p><p>In this world, economic interactions are straightforward. There are no central banks manipulating interest rates, no arbitrary monetary policies, and no taxes siphoning off hard-earned wealth. Every transaction is a testament to the mutual respect and voluntary cooperation that define this stateless society. People earn Bitcoin by offering goods and services that others value, fostering a culture of innovation and entrepreneurship.</p><h4>Unrestricted Information Flow</h4><p>Information is the lifeblood of progress, and in this stateless future, it flows freely and abundantly. The internet, uncensored and decentralized, serves as the ultimate repository of human knowledge. Intellectual property laws, seen as relics of the statist past, have been abolished, allowing ideas to spread and evolve without restriction.</p><p>This free flow of information empowers individuals to learn, create, and collaborate in ways previously unimaginable. Education is accessible to all, with knowledge shared openly and freely. Innovations and discoveries are rapidly disseminated, accelerating technological advancements and fostering a culture of continuous improvement.</p><h4>Respect for Private Property</h4><p>At the core of this society is an unwavering respect for private property. Without government mandates or regulations, individuals understand that their freedom and prosperity are intrinsically linked to the respect of others&#39; property rights. Conflicts are resolved through voluntary arbitration, with community-enforced norms ensuring that disputes are settled fairly and efficiently.</p><p>This respect for private property extends to all aspects of life. Personal autonomy is sacrosanct, and individuals are free to live as they choose, provided they do not infringe on the rights of others. The non-aggression principle is the guiding ethos, ensuring a harmonious coexistence based on mutual respect and voluntary cooperation.</p><h4>A Society of Doers</h4><p>In this stateless future, people are unburdened by oppressive laws and regulations. They are free to pursue their passions, innovate, and create value in any way they see fit. The absence of a paternalistic state fosters a culture of self-reliance and personal responsibility. Individuals understand that their success is directly tied to their efforts, ingenuity, and ability to meet the needs of others.</p><p>The result is a vibrant, dynamic society where individuals are motivated to do their best, knowing that their efforts will be rewarded without arbitrary interference. The market, driven by the collective actions of free individuals, becomes the ultimate arbiter of value, rewarding those who contribute meaningfully to the well-being of others.</p><h4>Conclusion</h4><p>The future without statism is a testament to the power of individual freedom and voluntary cooperation. With Bitcoin as the universal currency and information flowing freely, humanity can unlock its full potential, creating a society that thrives on innovation, respect for private property, and the unbridled pursuit of personal and collective prosperity. This vision of the future is not a distant utopia but a natural progression towards a world where liberty, autonomy, and self-governance are the cornerstones of human existence.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=d931df0a2f55" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Ethereum: The Shitcoin of the Crypto World]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/ethereum-the-shitcoin-of-the-crypto-world-3b0282b723c8?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/3b0282b723c8</guid>
            <category><![CDATA[scalability]]></category>
            <category><![CDATA[centralization]]></category>
            <category><![CDATA[shitcoin]]></category>
            <category><![CDATA[gas-fees]]></category>
            <category><![CDATA[ethereum]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Thu, 16 May 2024 14:43:06 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-05-16T14:43:06.325Z</atom:updated>
            <cc:license>https://creativecommons.org/publicdomain/mark/1.0/</cc:license>
            <content:encoded><![CDATA[<figure><img alt="" src="https://cdn-images-1.medium.com/max/1024/1*3R38gJHpYON8IiEi2OEFvg.jpeg" /><figcaption>Ethereum: Bloated, Overhyped, and Bogged Down by High Gas Fees and Scalability Issues. Meanwhile, Bitcoin Smoothly Operates in the Background.</figcaption></figure><p>Ethereum is a shitcoin. Let&#39;s not mince words or sugarcoat it. In a world where blockchain technology promises decentralization, security, and financial sovereignty, Ethereum stands as a bloated, centralized, overhyped joke.</p><h3>1. Centralization in Disguise</h3><p>Ethereum fans love to parrot the idea that it&#39;s decentralized. The reality? It&#39;s controlled by a handful of developers and influenced by major corporations. The so-called &quot;decentralized&quot; apps (dApps) running on Ethereum are often nothing more than glorified centralized services with a blockchain veneer.</p><h3>2. Gas Fees: A Complete Rip-Off</h3><p>Ethereum&#39;s gas fees are a disaster. Every transaction requires an absurd amount of gas, turning simple actions into costly endeavors. Want to transfer a small amount of ETH? Prepare to be gouged. This makes Ethereum practically unusable for everyday transactions unless you&#39;re willing to fork over a ridiculous amount of money.</p><h3>3. Scalability Issues</h3><p>Ethereum&#39;s scalability is a joke. It can&#39;t handle a significant number of transactions without slowing to a crawl. The network gets congested, and transactions get stuck, causing delays and frustration. Compare this to more efficient systems that can handle high volumes without breaking a sweat.</p><h3>4. Overpromised, Underdelivered</h3><p>Ethereum has made grand promises of revolutionizing finance, creating a new decentralized internet, and enabling a plethora of applications. Yet, after years of development, most of these promises remain unfulfilled. The much-touted Ethereum 2.0 upgrade has been delayed multiple times, and even when it arrives, there&#39;s no guarantee it will solve the fundamental issues.</p><h3>5. Vulnerable Smart Contracts</h3><p>Smart contracts on Ethereum are a breeding ground for bugs and vulnerabilities. We&#39;ve seen countless hacks and exploits drain millions from supposedly &quot;secure&quot; contracts. The DAO hack, Parity wallet fiasco, and countless other incidents highlight how unreliable and risky it is to trust Ethereum-based smart contracts.</p><h3>6. Inflated Hype</h3><p>Ethereum&#39;s value is driven more by hype than by actual utility. Influencers and speculators pump the price, creating a bubble that&#39;s destined to burst. The narrative around Ethereum often ignores its flaws and focuses on unrealistic visions of the future.</p><h3>Conclusion</h3><p>Ethereum might have been one of the early innovators in the blockchain space, but it&#39;s far from the revolutionary force it claims to be. Its centralization, exorbitant fees, scalability problems, and unfulfilled promises make it a textbook example of a shitcoin. In a world striving for true decentralization and efficiency, Ethereum falls short. It&#39;s time to call it what it is and stop pretending it&#39;s the future of anything.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=3b0282b723c8" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Природа государства ♦ Айн Рэнд]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/%D0%BF%D1%80%D0%B8%D1%80%D0%BE%D0%B4%D0%B0-%D0%B3%D0%BE%D1%81%D1%83%D0%B4%D0%B0%D1%80%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0-%D0%B0%D0%B9%D0%BD-%D1%80%D1%8D%D0%BD%D0%B4-d304183c0345?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/d304183c0345</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Mon, 13 May 2024 13:45:38 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-05-13T13:45:38.816Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<p>Государство — это институт, которому принадлежит исключительная власть вводить определенные правила общественного поведения в данном географическом регионе. Нужен ли людям такой институт и зачем? Поскольку разум человека — его основное орудие выживания, его способ получать знание, чтобы направлять свои действия, то он не выживет без свободы думать и действовать сообразно своему разумному суждению. Это не значит, что человек должен жить один и необитаемый остров лучше всего соответствует его потребностям. Люди могут получать огромную пользу от общения друг с другом. Социальная среда наиболее благоприятна для их успешного выживания, но только на определенных условиях. «Две главные ценности, которые может обрести человек в общественной жизни, это знания и обмен. Человек — единственный вид, который может расширять и передавать свой багаж знаний из поколения в поколение; объем знаний, потенциально доступных человеку, больше, чем любой человек на протяжении одной своей жизни способен хотя бы начать постигать; каждый человек получает невыразимые преимущества от знаний, полученных другими. Второе огромное преимущество — это разделение труда: оно позволяет человеку прикладывать свои усилия в определенной сфере работы и обмениваться продуктами труда с теми, кто занят в других сферах. Такая форма сотрудничества позволяет всем, кто принимает в ней участие, получить в обмен на собственные усилия существенно больше новых знаний, умений и продуктов труда, чем мог бы получить каждый, если бы ему пришлось самому производить все, в чем он нуждается, на необитаемом острове или ферме, живущей натуральным хозяйством. Но эти преимущества определяют, какие конкретно представители человечества имеют ценность друг для друга и в каком обществе: только рациональные, продуктивные, независимые граждане в рациональном, продуктивном независимом обществе» (см. главу 1 «Этика объективизма»). Общество, которое отнимает у индивидуума плод его труда, или порабощает его, или пытается ограничить его свободу мысли, или принуждает его действовать вопреки собственному рассудку; общество, которое порождает конфликт между собственными постановлениями и требованиями человеческой природы, строго говоря, не общество, а толпа, сплоченная узаконенным правлением бандитов. Такое общество нельзя оправдать; оно уничтожает все преимущества человеческого сосуществования и представляет собой не источник благ, а смертельную угрозу. Жизнь на необитаемом острове безопаснее и несравненно предпочтительнее жизни в Советской России или нацистской Германии. Если люди собираются жить вместе в мирном, продуктивном, рациональном обществе и общаться друг с другом к обоюдной выгоде, они должны принять основной социальный принцип, без которого невозможно ни одно нравственное и цивилизованное общество, — принцип прав личности. Признавать права личности — значит признавать и принимать условия, необходимые природе человека для нормальной жизни. Права человека могут быть нарушены только при помощи физической силы. Только посредством физического насилия один человек может лишить другого жизни или поработить его, или ограбить, или помешать ему преследовать собственные цели, или заставить его действовать вопреки собственному мнению. Непременное условие цивилизованного общества — исключение физического насилия из социальных отношений и, таким образом, утверждение принципа, согласно которому, если люди хотят общаться друг с другом, они могут делать это только посредством разума, то есть посредством обсуждения, убеждения и добровольного непринудительного соглашения. Необходимое следствие права человека на жизнь — его право на самозащиту. В цивилизованном обществе силу можно применять только для возмездия и только против тех, кто первым ее использовал. Причины, которые превращают первоначальное использование физической силы в зло, делают ее применение в целях возмездия нравственным императивом. Если бы какое-нибудь «пацифистское» общество отказалось от ответного применения силы, оно бы стало совершенно беспомощным и было бы отдано на милость первого же разбойника, который решил пренебречь моралью. Такое общество добилось бы результатов, прямо противоположных своим ожиданиям: вместо того, чтобы уничтожить зло, оно бы его поощрило и вознаградило. Если бы общество не обеспечивало своих членов организованной защитой от насилия, то каждый гражданин был бы вынужден ходить вооруженным, превратить свой дом в крепость, стрелять во всякого незнакомца, приближающегося к его двери, или же вступить в банду, созданную для самозащиты, и воевать с другими бандами, созданными с той же целью, в результате чего общество выродилось бы в хаотическое господство банд, то есть в господство грубой силы, в беспрерывную племенную войну доисторических дикарей. Использование физической силы, даже ответное, нельзя отдать на усмотрение отдельных граждан. Мирное сосуществование невозможно, если человек живет под постоянной угрозой того, что любой из «ближних» в любой момент может применить против него силу. Будут ли намерения ближних благими или дурными, будет ли их решение разумным или неразумным, будет ли лежать в основе их действий чувство справедливости, или невежество, или предрассудок, или злой умысел, в любом случае использование силы против одного человека нельзя отдать на произвольное усмотрение другого. Представьте себе, например, что произойдет, если человек потеряет бумажник, решит, что его украли, будет вламываться во все дома и пристрелит первого, кто на него косо посмотрит, приняв этот взгляд за доказательство вины. Применение силы в целях возмездия требует объективных правил, позволяющих доказать, что преступление совершено и кем оно совершено, а также объективных правил, позволяющих определить, что такое наказание и как оно осуществляется. Те, кто пытается преследовать преступников без таких правил, — толпа линчевателей. Если бы общество предоставило применение карающей силы отдельным гражданам, оно бы выродилось в охлократию, самосуд и бесконечную цепь кровавых междоусобиц. Если физическую силу надо исключить из общественных отношений, людям нужен институт, который бы защищал их права при наличии объективного свода правил. Это и есть задача государства, хорошего государства. Это его основная цель, его единственное моральное оправдание и причина, по которой оно нужно людям. Государство — это способ поместить репрессивное использование физической силы под объективный контроль, то есть под контроль объективно определенных законов. Основное различие между частным действием и государственным действием, которым сегодня упорно пренебрегают, заключается в том, что государство обладает монополией на легальное использование физической силы. Это необходимо, так как монополия сдерживает и ограничивает использование силы. По той же причине действия государства должны быть строго обозначены, определены и ограничены. Нельзя допускать ни намека на каприз или прихоть; государство должно уподобиться безликому роботу, чья единственная движущая сила — законы. Если общество хочет быть свободным, его государство должно находиться под контролем. При правильном общественном устройстве частное лицо с юридической точки зрения свободно действовать, как ему угодно (до тех пор, пока не нарушает права других), а государственный чиновник при исполнении служебных обязанностей связан законом в каждом своем поступке. Частное лицо может делать все, кроме того, что запрещено законом; государственный чиновник не может делать ничего, кроме того, что разрешено законом. Это способ подчинить «силу» «праву». В этом заключается американская идея «правления законов, а не людей». Понимание природы законов, подобающих свободному обществу, и источника полномочий его государства можно вывести из понимания природы и цели идеального государства. Основной принцип обеих указан в Декларации независимости: «Для обеспечения этих прав [человека] учреждены среди людей государства, облекаемые справедливой властью с согласия подданных...» Поскольку защита прав человека — единственная надлежащая цель государства, она же окажется единственным надлежащим предметом законодательства. Все законы должны быть основаны на правах человека и нацелены на их защиту. Все законы должны быть объективны (и логически объяснимы): перед тем как они совершат то или иное действие, люди должны четко понимать, что закон запрещает им делать и почему, что считается преступлением и какое наказание их ждет, если они это преступление совершат. Источник полномочий государства — «согласие подданных». Это значит, что государство — не властелин, а слуга или представитель граждан. Государство как таковое не имеет никаких прав, кроме тех, которые ему препоручили граждане для особой цели. Есть только один основной принцип, который индивидуум должен принять, если он хочет жить в свободном цивилизованном обществе, — отказ от применения физической силы и передача государству своего права на физическую самозащиту, чтобы оно могло осуществлять упорядоченное, объективное, юридически определенное применение силы. Другими словами, он должен признать разделение силы и прихоти (любой, включая его собственную). Что произойдет, если возникнет разногласие между двумя людьми по поводу дела, которое касается их обоих? В свободном обществе люди не обязаны общаться друг с другом. Они делают это по добровольному соглашению или договору. Если договор расторгнут произвольным решением одного человека, это может нанести огромный финансовый ущерб другому, и жертве останется отнять собственность обидчика в качестве компенсации. Но и здесь применение силы нельзя оставить на усмотрение частных лиц. Ситуация эта подводит к одной из самых важных и самых сложных функций государства — функции арбитра, который разрешает споры между людьми в соответствии с объективными законами. В любом мало-мальски цивилизованном обществе преступники составляют незначительное меньшинство. Однако осуществляемая гражданскими судами защита условий договоров и принуждение к их выполнению — самая насущная потребность мирного общества. Без такой защиты нельзя построить цивилизацию и сохранить ее. В отличие от животных люди не могут выжить, действуя в пределах текущего момента. Человек должен ставить себе цели и стремиться к ним на протяжении некоторого времени; он должен рассчитывать свои действия и планировать свою жизнь надолго вперед. Чем умнее он и чем больше знает, тем больше период, на который он планирует. Чем более развита и сложна цивилизация, тем долгосрочнее в ней планирование деятельности. Соответственно, тем больше срок, на который заключаются договоры между людьми, и тем насущнее потребность обеспечить надежность таких договоров. Даже примитивное бартерное общество не сможет функционировать, если его член договаривается обменять мешок картошки на корзину яиц, но, получив яйца, отказывается отдать картошку. Представьте себе, к чему приведет такой своевольный поступок в индустриальном обществе, где делают поставки на миллиарды долларов в кредит, или заключают договоры на строительство многомиллионных сооружений, или подписывают арендные контракты на 99 лет вперед. Нарушение контракта одной из сторон подразумевает косвенное использование физической силы. Заключается оно, по сути, в том, что один человек получает материальные блага, товары или услуги от другого человека, после чего отказывается за них платить и удерживает их силой (на том основании, что обладает ими), а не по праву, то есть без согласия истинного владельца. Мошенничество включает такое же косвенное применение силы: суть его — в приобретении материальных благ без согласия хозяина с помощью ложных предлогов или ложных обещаний. Вымогательство — еще одна разновидность косвенного применения силы; оно состоит в том, чтобы приобрести материальные блага, не предоставляя в обмен других благ, а угрожая насилием, физической расправой или нанесением ущерба. Некоторые из таких действий очевидно преступны. Другие, например одностороннее расторжение контракта, быть может, не имеют за собой преступного умысла, а вызваны безответственностью и неразумностью. Третьи могут представлять сложные случаи с претензиями на правоту обеих сторон. Но каким бы ни было дело, все подобные конфликты должен рассмотреть с позиции объективно сформулированных законов и разрешить беспристрастный арбитр, претворяющий эти законы в жизнь, то есть судья (и присяжные, если нужно). Обратите внимание на ключевой принцип, которым руководствуется правосудие во всех этих случаях: ни один человек не может получить никаких ценностей от других людей без согласия владельцев, и, как следствие этого, права одного человека не могут быть отданы на милость одностороннего решения, случайного выбора, иррационального желания, прихоти другого человека. Такова, в сущности, правильная цель государства. Оно делает существование в обществе приемлемым для людей, охраняя то благо и борясь с тем злом, которые люди могут причинить друг другу. Надлежащие функции государства распадаются на три широкие категории, причем все они затрагивают вопросы физического насилия и защиты прав человека. Это полиция, защищающая граждан от преступников, армия, защищающая граждан от внешних врагов, и суды, разрешающие конфликты между гражданами в соответствии с объективными законами. Эти три категории включают много производных и дополнительных пунктов, и реализация их на практике, в форме особого законодательства, бесконечно запутана. Все это относится к области специальной науки, философии права. В сфере реализации может быть множество ошибок и разногласий, но главное — осуществить сам принцип, согласно которому цель закона и государства состоит в защите прав личности. Сегодня этот принцип забывают, его игнорируют, от него уклоняются. Результат — теперешнее состояние мира, когда человечество, пятясь назад, дошло до абсолютистской тирании, до первобытной жестокости и господства грубой силы. Необдуманно протестуя против таких тенденций, некоторые поднимают вопрос о том, можно ли считать государство злом по самой его природе, а анархию — идеальным общественным строем. Анархия как политическое понятие — наивная и расплывчатая абстракция; по вышеупомянутым причинам общество без государства будет отдано на милость первого же подвернувшегося преступника, который ввергнет его в хаос междоусобной войны. Но человеческая безнравственность — не единственное препятствие для анархии; даже общество, все члены которого ведут себя совершенно разумно и безукоризненно, не сможет функционировать без власти. Потребность в объективных законах и в арбитре для разрешения конфликтов между честными людьми неизбежно повлечет за собой учреждение государства. Новейшая разновидность анархической теории, завладевшая умами некоторых молодых апологетов свободы, представляет собой странную бессмыслицу под названием «конкурирующие государства». Принимая основную предпосылку современных государственников, которые не видят разницы между функциями государства и функциями промышленности, между силой и производством, и защищают государственную собственность на коммерческие предприятия, сторонники теории «конкурирующих государств» выбирают другую сторону той же медали и заявляют, что, поскольку конкуренция столь полезна в бизнесе, ее нужно применить и к государству. Они считают, что вместо единственного государства-монополиста должно быть несколько разных государств в одном географическом регионе, которые бы боролись за отдельных граждан, каждый из которых волен «покупать» у того государства, которое он выберет. Если мы вспомним, что единственная услуга, которую государство может предложить, это насильственное ограничение свободы, можно себе представить, что будет означать конкуренция в этой области. Нельзя сказать, что эта теория противоречит сути используемых понятий, поскольку она просто не понимает понятий «конкуренция» и «государство». Нельзя назвать ее и туманной абстракцией, поскольку она лишена всякой связи с реальностью, и конкретизировать ее мы не можем даже ориентировочно и приблизительно. Достаточно привести один пример. Представьте, что Смит, гражданин государства А, подозревает, что Джонс, клиент государства Б, его ограбил. Бригада полиции А направляется к дому Джонса, где ее встречают полицейские Б и заявляют, что они не считают действительной жалобу Смита и вообще не признают полномочий государства А. Что будет дальше? Подумайте сами. У понятия «государство» долгая извилистая история. Какой-то намек на правильную функцию государства существовал в любом организованном обществе, проявляясь в признании скрытой (а часто — даже несуществующей) разницы между государством и бандой грабителей; ореоле уважения и нравственного авторитета, присущего государству как хранителю «закона и порядка»; том факте, что даже самые дурные чиновники и правители считали нужным поддерживать некое подобие порядка и правосудия, хотя бы только в повседневной жизни и традиции, и претендовали на какое-нибудь — мистическое или социальное — оправдание своей власти. Короли абсолютистской Франции использовали для этого «божественное право» монарха; современные диктаторы Советской России тратят миллионы на пропаганду, призванную оправдать их правление в глазах порабощенных подданных. Человечество очень недавно осознало истинную задачу государства. Это очень недавнее достижение, ему всего двести лет, и обязаны мы им «отцам» Американской революции. Они не только определили природу и нужды свободного общества, но и разработали способ воплотить их в жизнь. Свободное общество, как любое другое человеческое творение, не может быть создано случайно, по желанию или благодаря «добрым намерениям» лидеров. Чтобы создать свободное общество и сохранить его свободным, нужна сложная правовая система, построенная на объективно обоснованных принципах; система, не зависящая от мотивов, морального облика или намерений любого отдельно взятого чиновника; система, не оставляющая никакого шанса, никакой лазейки для возникновения тирании. Американская система ограничений и противовесов была именно такой. Некоторые противоречия в Конституции оставили возможность для роста этатизма, но несравненным достижением была сама идея Конституции как способа определить и ограничить власть государства. Сейчас, когда мы так дружно стараемся забыть эти достижения, не принято слишком часто повторять, что Конституция — ограничение, налагаемое на государство, а не на частных лиц; что она предписывает, как себя вести государству, а не частным лицам; что она не дарует полномочия государству, а гарантирует гражданам защиту от него. Теперь подумайте о нравственной и политической извращенности доминирующего сегодня взгляда на государство. Вместо того чтобы быть защитником прав человека, государство становится их самым опасным нарушителем; вместо того, чтобы охранять свободу, государство насаждает рабство; вместо того, чтобы защищать людей от насилия, государство осуществляет насилие и принуждение, когда ему угодно; вместо того, чтобы служить источником объективности в человеческих отношениях, государство создает какое-то пещерное царство неуверенности и страха при помощи необъективных законов, толкование которых оставлено на усмотрение любого бюрократа; вместо того, чтобы защищать людей от опасной прихоти ближних, государство присваивает себе право на прихоть. Таким образом, мы быстро приближаемся к полной инверсии, когда государство будет вольно делать все что угодно, а граждане смогут действовать только по разрешению. Это будет та фаза развития, на которой человечество находилось в самые темные периоды своей истории, господство грубой силы. Уже не раз отмечали, что, несмотря на материальный прогресс, человечество не достигло хоть сколько-нибудь похожих успехов в нравственном развитии. Обычно за этим наблюдением следует какой-нибудь пессимистический вывод о природе человека. Да, уровень нравственного развития людей позорно низок. Но если учесть чудовищную нравственную извращенность государств (допущенную альтруистско-коллективистской моралью), под властью которых люди были вынуждены жить большую часть своей истории, можно, скорее, удивляться тому, что им удалось сохранить хотя бы подобие цивилизации и что неуничтожимая крупица самоуважения помогла им остаться существами, ходящими на двух ногах. Кроме того, сегодня можно яснее увидеть природу тех политических принципов, которые надо принять и поддержать как составную часть битвы за интеллектуальное возрождение человека.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=d304183c0345" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Объективизм и государство]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/%D0%BE%D0%B1%D1%8A%D0%B5%D0%BA%D1%82%D0%B8%D0%B2%D0%B8%D0%B7%D0%BC-%D0%B8-%D0%B3%D0%BE%D1%81%D1%83%D0%B4%D0%B0%D1%80%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE-fb6a19ee1e3d?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/fb6a19ee1e3d</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Sun, 12 May 2024 20:37:39 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-05-12T20:37:39.227Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h3>Айн Рэнд. Против анархизма</h3><p>Анархия, как политическая концепция, является наивной, витающей в облаках абстракцией: ...общество без организованного правительства оказалось бы во власти первого же преступника, который вверг бы его в хаос бандитских войн. Однако возможность человеческой безнравственности - не единственное возражение против анархии: даже общество, где каждый член был бы абсолютно рациональным и безупречно моральным, не могло бы функционировать в состоянии анархии. Именно необходимость объективных законов и арбитра для честного разрешения разногласий между людьми требует создания правительства.<br>Недавняя разновидность анархистской теории, которая сбивает с толку некоторых молодых сторонников свободы, - это странная абсурдность под названием «конкурирующие правительства». Принимая базовую посылку современных сторонников государства (этатистов), которые не видят разницы между функциями правительства и функциями промышленности, между силой и производством, и выступают за государственную собственность на бизнес, сторонники «конкурирующих правительств» берут другую сторону той же монеты и заявляют, что поскольку конкуренция так полезна для бизнеса, она должна применяться и к государству. Вместо единого монопольного правительства, утверждают они, должно быть несколько разных правительств на одной географической территории, конкурирующих за лояльность отдельных граждан, при этом каждый гражданин имеет свободу «выбирать» и «покровительствовать» тому правительству, которое он предпочтет.<br>Запомните, что насильственное ограничение свободы людей - это единственная услуга, которую может предложить государство. Спросите себя, что должна подразумевать конкуренция в применении насильственного ограничения.<br>Нельзя назвать эту теорию противоречием в терминах, поскольку она явно демонстрирует непонимание сути понятий «конкуренция» и «государство». Ее также нельзя назвать витающей в облаках абстракцией, поскольку она полностью оторвана от реальности и не имеет никакой связи с ней. Теорию невозможно воплотить на практике, даже приблизительно. Достаточно привести один пример: предположим, что мистер Смит, клиент правительства А, подозревает, что его сосед, мистер Джонс, клиент правительства B, ограбил его. Отряд полиции А отправляется к дому мистера Джонса, но у двери их встречает отряд полиции B, который заявляет, что не признает обоснованность жалобы мистера Смита и не признает авторитета правительства А. Что происходит дальше? Додумайте сами.<br>Рой Чайлдс. Открытое письмо Айн Рэнд<br>Дорогая мисс Рэнд,<br>Целью этого письма является обратить вас в анархизм свободного рынка. Насколько я могу судить, никто никогда не указывал вам подробно на ошибки вашей политической философии. Именно это я и намереваюсь сделать. Однажды я уже пытался выполнить эту задачу в своей статье «Противоречие в объективизме», опубликованной в мартовском номере журнала Rampart Journal за 1968 год, однако теперь я считаю, что мои аргументы были неэффективны и слабы, поскольку не делали акцента на сути вопроса. Здесь я это исправлю.<br>Почему я предпринимаю такую попытку обратить вас в убеждения, которые вы неоднократно публично осуждали как витающую в облаках абстракцию? Потому что вы ошибаетесь. Я утверждаю, что вашу политическую философию невозможно поддерживать без противоречий. Фактически, вы выступаете за сохранение института - государства, которое является моральным злом. Для человека с чувством собственного достоинства этих причин достаточно.<br>В мире разгорается битва - битва между силами архии - этатизма, политического правления и власти - и ее единственной альтернативой - анархией, отсутствием политического правления. Эта битва является необходимым и логичным следствием борьбы между индивидуализмом и коллективизмом, между свободой и государством, между либерализмом и рабством. Как и в этике, где по любому вопросу существует только две стороны - добро и зло, - так и в политическом вопросе о государстве есть только две логические стороны: либо вы за него, либо против. Любая попытка найти средний путь обречена на провал, а сторонники любого промежуточного варианта также обречены на провал и разочарование, или на мрак психологического уничтожения, если они откажутся признать причины такого провала или природу реальности такой, какая она есть.<br>Согласно вашим рамкам, существуют три альтернативы в политической организации: этатизм - это государственная система, при которой правительство применяет силу для достижения своих целей; ограниченное правительство - имеет монополию на возмездие, но не применяет и не угрожает применением физической силы и анархия - общество, в котором отсутствует правительство. Вы определяете правительство как &quot;институт, обладающий исключительной властью по насильному применению определенных правил общественного поведения на определенной географической территории&quot;. Вы выступаете за ограниченное правительство, которое не применяет и не угрожает применением физической силы по отношению к другим.<br>Я утверждаю, что ограниченное правительство является витающей в облаках абстракцией, которую никто никогда не смог воплотить на практике. По моему мнению, ограниченное правительство, которое не инициирует насилие, перестает быть таковым. Сама концепция ограниченного правительства - это неудачная попытка объединить два взаимоисключающих элемента: этатизм и волюнтаризм. Следовательно, если это удастся доказать, то ясность познания и моральная последовательность требуют полного отказа от института государства, что приведет к анархизму свободного рынка или чисто добровольному обществу.</p><p>Почему ограниченное правительство является несбыточной абстракцией?<br>Поскольку оно должно либо применить силу, либо перестать быть правительством. Позвольте мне представить краткое доказательство этого.</p><p>Хотя я не согласен с вашим определением правительства и считаю его эпистемологически ошибочным (то есть вы не определяете его фундаментальные и, следовательно, существенные характеристики), я приму его для целей данной критики. Одной из основных характеристик вашей концепции правительства является монополия на применение ответной силы на определенной географической территории. Существует только два возможных типа монополий: принудительная монополия, которая применяет силу для поддержания своей монополии, и не принудительная монополия, которая всегда открыта для конкуренции. В объективистском обществе правительство не открыто для конкуренции, а значит, является принудительной монополией.</p><p>Быстрый способ показать, что правительство должно либо применить силу, либо перестать быть таковым, заключается в следующем: предположим, я недоволен работой правительства в объективистском обществе. Предположим, я, будучи максимально рациональным, решил, что могу обеспечить защиту своих контрактов и возврат украденного имущества по более низкой цене и с большей эффективностью. Предположим, я либо решу создать учреждение для достижения этих целей, либо воспользуюсь услугами того, которое основал друг или коллега. Теперь, если ему удастся создать агентство, которое предоставляет все услуги объективистского правительства и ограничивает свою более эффективную деятельность противодействием агрессорам, то у «правительства» есть только две альтернативы: (а) оно может применить силу или угрозу ее применения против нового учреждения, чтобы сохранить свою монополию на данной территории, тем самым начав применять угрозу или физическую силу против того, кто сам ее не применял. Очевидно, что если оно выберет эту альтернативу, то оно инициирует применение силы, что и требовалось доказать; (б) оно может воздержаться от применения силы и позволить новому учреждению продолжать свою деятельность без вмешательства. Если бы оно сделало это, то объективистское «правительство» стало бы по-настоящему рыночным институтом, а вовсе не «правительством». Существовали бы конкурирующие агентства защиты, обороны и ответных действий - короче говоря, анархизм свободного рынка.<br>Если первое произойдет, результатом станет этатизм. В данном контексте важно помнить, что этатизм существует всякий раз, когда правительство инициирует применение силы. Единственное, о чем можно спорить после того, как правительство это сделало, - это степень этатизма. Как только мы признаем принцип инициирования применения силы, мы соглашаемся с основной предпосылкой этатистов всех мастей, а остальное, как вы красноречиво выразились, просто вопрос времени.<br>Если бы произошел второй случай, у нас больше не было бы правительства в истинном смысле этого слова. Это, опять же, называется анархизмом свободного рынка. Заметьте, вопрос не в том, эффективнее ли какое-либо агентство защиты, обороны или ответных действий свободного рынка, чем прежнее «правительство». Дело в том, что является ли оно более эффективным, могут решить только люди, действующие в соответствии со своими рациональными эгоистическими интересами и на основе своего рационального суждения. И если они при этом не применяют силу, то они действуют в рамках своих прав. Если объективистское правительство, по какой-либо причине, начинает угрожать или физически препятствовать этим людям следовать своим рациональным интересам, оно, нравится вам это или нет, инициирует применение физической силы против другого мирного, неагрессивного человека. Защищать такое, по вашим же словам, означает «автоматически исключить себя из сферы прав, морали и разума». Несомненно, вы не можете быть виновны в подобном.<br>Теперь если новое агентство действительно применит силу первым, то у бывшего «правительства», превратившегося в рыночное агентство, конечно, будет право ответить тем, кто совершил агрессивное действие. Но точно так же и новое учреждение сможет прибегнуть к ответным действиям против бывшего «правительства», если оно применит силу первым.<br>Я собираюсь разобрать некоторые из ваших основных «обоснований» существования правительства, указав на ваши логические ошибки, но сначала давайте проясним одну вещь: насколько я могу судить, я абсолютно и неопровержимо доказал, что правительство не может существовать, не применяя силу или, по крайней мере, не угрожая ее применением в отношении несогласных. Если это так, и если санкционирование любого учреждения, которое применяет силу первым, является моральным злом, то вы должны морально отказаться от любой поддержки правительства США, фактически, от самой концепции правительства. У человека нет обязанности бороться со всем существующим в мире злом, поскольку жизнь рационально заключается в стремлении к положительному, а не просто в отрицании негативного. Но, я полагаю, у человека есть моральная обязанность противостоять такому моральному злу, как правительство, особенно если он ранее выступал за такое зло.<br>Заметьте также, что вопрос о том, как будет работать анархизм свободного рынка, имеет второстепенное значение по сравнению с доказательством того, что правительство является злом. Если ограниченное правительство, то есть неэтатистское правительство, является противоречием в терминах, то его нельзя защищать - точка. Но поскольку нет конфликта между моральным и практическим, я обязан кратко обрисовать, почему ваши возражения против анархизма свободного рынка ошибочны.<br>Я не собираюсь разрабатывать полную &quot;модель&quot; общества свободного рынка, так как, подобно вам, я действительно не могу обсуждать вещи таким образом. Я не занимаюсь социальным планированием и, опять же, как и вы, не трачу время на изобретение утопий. Я говорю о принципах, чье практическое применение должно быть очевидным. В любом случае, гораздо более полное обсуждение технических аспектов функционирования полностью добровольного, неэтатистского общества будет представлено в первой главе следующего тома Мюррея Н. Ротбарда к его мастерскому двухтомному экономическому трактату &quot;Человек, экономика и государство&quot;, который будет называться &quot;Власть и рынок&quot;. Также книга Морриса и Линды Танненхилл, которая, будем надеяться, скоро будет опубликована под названием &quot;Рынок свободы&quot;. Последняя книга подхватывает проблему там, где останавливается Мюррей Ротбард, и подробно обсуждает ее. Кстати, глава из этой книги под названием &quot;Воюющие охранные агентства и организованная преступность&quot; появится в журнале Libertarian Connection № 5, а краткое изложение позиции авторов представлено в их памфлете &quot;Свобода через рынок&quot;.<br>Для того, чтобы упростить рассмотрение ваших заблуждений, я пронумерую и представлю конспект возможных ответов на ваши главные, а следовательно, существенные пункты, изложенные в вашем эссе «О природе правительства».<br>1. «Если бы общество не обеспечивало организованной защиты от насилия, это вынудило бы каждого гражданина ходить вооруженным, превратить свой дом в крепость, стрелять в любого незнакомца, приближающегося к его двери» и т. д.<br>Это плохой аргумент. Столь же легко можно утверждать, что если бы «общество» (кого оно подразумевает?) не предоставляло организованного способа выращивания пищи, то это заставило бы каждого гражданина выйти и выращивать овощи на своем заднем дворе, или умереть голодным. Это нелогично. Альтернатива, безусловно, не заключается в том, что у нас должна быть единственная монопольная государственная программа по выращиванию продуктов питания, или каждый человек должен выращивать свою собственную пищу, или голодать. Существует такое понятие, как разделение труда, свободный рынок - и он может обеспечить все продукты питания, в которых нуждается человек. То же самое и с защитой от агрессии.<br>2. «Применение физической силы - даже в целях самозащиты - не может быть оставлено на усмотрение отдельных граждан». <br>Это противоречит вашей эпистемологической и этической позиции. Разум человека - то есть разум отдельного человеческого существа - способен познавать реальность, и человек способен делать выводы на основе своего рационального суждения и действовать на основе своих рациональных эгоистических интересов. Вы подразумеваете, не говоря этого прямо, что если человек решает применить возмездие, то это решение каким-то образом субъективно и произвольно. Скорее, по всей видимости, человек должен оставить такое решение за правительством, которое является - чем? Коллективным и, следовательно, объективным? Это нелогично. Если человек не способен принимать такие решения, то он не способен принимать их и вовсе, и никакое правительство, состоящее из людей, также не способно их принимать. По какому эпистемологическому критерию действие отдельного человека классифицируется как «произвольное», в то время как действие группы людей каким-то образом считается «объективным»?<br>Скорее, я утверждаю, что человек должен самостоятельно судить и оценивать факты реальности в соответствии с логикой и стандартами своих собственных рациональных эгоистических интересов. Разве вы утверждаете, что разум человека не способен познавать реальность? Что люди не должны судить или действовать на основе своих рациональных эгоистических интересов и восприятия фактов реальности? Утверждать это значит разрушить корень объективистской философии: обоснованность разума, а также способность и право человека мыслить и судить самостоятельно.<br>Конечно, я не утверждаю, что человек всегда должен лично применять возмездие к тем, кто инициирует насилие против него. У него есть право, хотя и не обязанность, делегировать это право любому законному агентству. Я просто критикую вашу неверную логику.<br>3. «Для ответного применения силы требуются объективные правила сбора доказательств, чтобы установить, что преступление было совершено, доказать, кто его совершил, а также объективные правила для определения наказаний и процедур их применения». <br>Действительно, такие объективные правила необходимы. Но взгляните на проблему с другой стороны: объективные правила нужны также для того, чтобы произвести тонну стали, автомобиль, акр пшеницы. Должны ли эти виды деятельности также превратиться в принудительную монополию? Я думаю, нет. Каким образом вы логически приходите к выводу, что свободный рынок не сможет обеспечить такие объективные правила, в то время как принудительное правительство сможет? Кажется очевидным, что человеку нужны объективные правила во всех сферах его жизни, а не только в отношении применения ответных действий. Но, как бы странно это ни звучало, свободный рынок способен обеспечить такие правила. Мне кажется, вы легкомысленно предполагаете, что у агентств свободного рынка не будет объективных правил и т. д., и делаете это без доказательств. Если вы считаете, что это так, но у вас нет рациональных оснований для такой веры, какую эпистемологическую практику вы внедрили в свое сознание?<br>4. «Все законы должны быть объективными (и объективно обоснованными): люди должны ясно знать заранее, прежде чем предпринимать какие-либо действия, что им запрещено законом делать (и почему), что является преступлением и какое наказание их ждет, если они его совершат».<br>Это, строго говоря, не возражение против анархизма. Ответ на эту проблему «объективных законов» довольно прост: единственное, что было бы запрещено в любом добровольном обществе - это применение силы первым или получение ценности с помощью ее заменителя, такого как мошенничество. Если человек решает применить силу для получения ценности, то своим агрессивным актом он создает долг, который должен возместить жертве, плюс компенсацию ущерба. В этом нет ничего особенно сложного, и нет причин, по которым свободный рынок не мог бы создать институты, основанные на этой концепции справедливости.<br>5. Мы подошли к сути вашей критики анархизма свободного рынка на страницах 112–113 издания книги &quot;Добродетель эгоизма&quot; в мягкой обложке. Я не буду здесь цитировать соответствующий абзац.<br>Достаточно сказать, что вы не доказали, что анархия является наивной несбыточной абстракцией, что общество без правительства оказалось бы во власти первого же появившегося преступника (что ложно, поскольку рыночные охранные агентства могли бы гораздо эффективнее выполнять ту же функцию, которую якобы обеспечивает «правительство»), и что такие агентства не смогли бы соблюдать объективные правила. Вы бы не стали утверждать, что поскольку для производства стали необходимы объективные законы, то государству следует взять на себя эту деятельность. Почему же вы утверждаете это в отношении защиты, обороны и ответных действий? И если единственная необходимость в правительстве – это объективные законы, то мы можем сделать вывод, что если агентство свободного рынка способно соблюдать объективные законы, как, скажем, производители стали на рынке, то на самом деле правительство вообще не нужно.<br>Мы, «молодые сторонники свободы», кстати, не «смущены» нашей анархистской теорией. Теория, которую мы отстаиваем, конечно, не называется «конкурирующими правительствами», поскольку правительство является монополией принуждения. Мы выступаем за конкурирующие агентства защиты, обороны и возмездия; короче говоря, мы утверждаем, что свободный рынок может удовлетворить все потребности человека, включая защиту и отстаивание его ценностей. Мы самым решительным образом не согласны с основной предпосылкой современных этатистов и не путаем силу и производство. Мы просто признаем, что защита, оборона и возмездие являются тем, чем они есть: дефицитными услугами, которые, поскольку они дефицитны, могут быть предложены на рынке по определенной цене. Мы считаем безнравственным применять силу к другому человеку, чтобы помешать ему пользоваться услугами его собственной судебной системы и т. д. Остальные ваши замечания в этой области недостойны вас. Вы искажаете аргументы Мюррея Ротбарда и других, даже не упоминая их имен, чтобы те, кто заинтересован, могли оценить аргументы, обратившись к их первоисточнику. Поскольку мы понимаем природу правительства, мы не выступаем за существование конкурирующих правительств; скорее, мы выступаем за уничтожение или ликвидацию государства, которое регулярно инициирует силу и является преступной организацией. И, кстати, аргумент за конкуренцию судов и полиции был конкретизирован - индивидуалистическим анархистом Бенджамином Р. Таккером более 80 лет назад, Мюрреем Ротбардом и рядом других менее известных теоретиков.<br>Давайте разберем ваш пример, почему конкурирующие суды и полиция якобы не могут функционировать.<br>Предположим, мистер Смит, клиент правительства А, подозревает, что его сосед, мистер Джонс, клиент правительства B, ограбил его. Отряд полиции А направляется к дому мистера Джонса и встречает у двери отряд полиции B, который заявляет, что не признает обоснованность жалобы мистера Смита и не признает власти правительства А. Что происходит дальше? Додумайте сами.<br>К сожалению, хотя данный пример выглядит убедительным аргументом, он является классическим примером подставного вопроса (straw man) и столь же далек от реальности, которую представляют себе сторонники анархо-капитализма, как если бы я использовал нацистскую Германию в качестве исторического примера общества, основанного на объективизме.<br>Главный вопрос на данный момент: отвечает ли уличная война, которую вы подразумеваете, рациональным интересам любого из агентств? Нет? Тогда какое видение человеческой природы предполагает, что такое все равно произойдет?<br>Один из обоснованных ответов на ваши обвинения: по сути, вы спрашиваете «что произойдет, если агентства решат действовать нерационально?». Позвольте мне тогда задать гораздо более важный вопрос: «что произойдет, если ваше правительство будет действовать нерационально?» - что, по крайней мере, возможно. И что более вероятно: нарушение прав бюрократом или политиком, получившим свою должность, обманывая людей на выборах, которые являются всего лишь конкурсами по формированию общественного мнения (что, по-видимому, является рациональным и объективным способом выбора лучших людей для работы), или нарушение прав жестким бизнесменом, которому пришлось заслужить свое положение? Таким образом, ваше возражение против конкурирующих агентств еще более эффективно против вашего собственного «ограниченного правительства».<br>Конечно, существует ряд способов, с помощью которых рациональные бизнесмены могут избежать подобных ожесточенных столкновений. Например, конкурирующие агентства могли бы заключать контракты или «соглашения», предусматривающие мирное урегулирование споров. Неужели вы считаете людей настолько неразумными, что им это не придет в голову?<br>Еще один интересный аргумент против вашей позиции: на данный момент анархия существует между гражданами разных стран. Например, между гражданином Канады по одну сторону канадско-американской границы и гражданином США по другую. Точнее говоря, не существует единого правительства, которое бы управляло ими обоими. Если, как вы утверждаете, для урегулирования споров между отдельными людьми необходимо правительство, то вам следует обратить внимание на логические выводы из вашего аргумента: не возникает ли тогда необходимость в супергосударстве для разрешения споров между государствами? Конечно, последствия этого очевидны: теоретически конечной целью этого процесса наращивания правительств друг на друга является единое правительство для всей Вселенной. А практическая цель, по крайней мере на данный момент, - это как минимум мировое правительство.<br>Также стоит отметить, что подобно тому, как теоретически возможны конфликты между конкурирующими охранными агентствами, так и между правительствами могут возникать конфликты, которые, как мы знаем, называются войной. Война же в тысячу раз ужаснее. Конечно, превращение оборонного ведомства в монополию в определенном регионе никак не устраняет подобные конфликты. Напротив, это лишь делает их более масштабными, разрушительными и приводит к тому, что огромное количество ни в чем не повинных людей страдают в высшей степени. Является ли это желательным?<br>Достаточно сказать, что все ваши аргументы против анархо-капитализма несостоятельны. Следовательно, на вас ложится моральное обязательство принять эту систему, поскольку было доказано, что государство не может существовать без применения силы. Вопросы о том, как могут функционировать конкурирующие суды, являются техническими, а не моральными. Поэтому я отсылаю вас к Мюррею Ротбарду и Моррису Тэнненхиллу, которые оба нашли решение этой проблемы.<br>В будущем, если вам интересно, я бы хотел обсудить с вами некоторые другие аспекты вашей политической философии. Например: эпистемологические проблемы определения и формирования понятий в вопросах, касающихся государства; природа Конституции США с этической и исторической точки зрения; суть Холодной войны. Я считаю, что ваше неверное понимание последних двух тем приводит к ряду ошибочных суждений, которые, вероятно, отражаются в ваших комментариях по поводу современных событий.<br>Наконец, я хочу перейти к главному вопросу: почему вы должны принять анархизм свободного рынка, если столько лет поддерживали государство? Причина в целом та же, по которой вы отказали Нейтану Брандену в журнале &quot;The Objectivist&quot;: вы не искажаете реальность и никогда этого не делали. Если ваша репутация пострадает из-за того, что вы станете полным сторонником волюнтаризма, анархизма свободного рынка, то что это по сравнению с гордостью за последовательность, за осознание того, что вы правильно определили факты реальности и действуете соответственно? Путь целесообразности, выбранный человеком с самоуважением, психологически разрушителен. Такой человек либо потеряет гордость, либо совершит то философское предательство и психологическое самоубийство, которым является игнорирование, преднамеренный отказ рассматривать проблему или интегрировать свои знания. Вы говорите, что объективизм - это полностью последовательная философская система, и я согласен, что таковой она потенциально может быть. Но это будет объективизм без государства.<br>И вот мы подходим к главному вопросу: разрушительная сущность самого государства. Нельзя отрицать исторический факт: государство – это кровожадный монстр, ответственный за большее насилие, кровопролитие и ненависть, чем любое другое человеческое учреждение. Ваш подход пока не радикален, не фундаментален. Новые радикалы должны бросить вызов самому существованию государства. Нужно понять, что государство – это ненужное зло, которое постоянно применяет силу и, по сути, стремится к тому, что можно назвать монополией на преступность на определенной территории. Следовательно, правительство – это всего лишь шайка профессиональных преступников, и никогда не было ничем большим. Если, как сказал Моррис Танненхилл, государство является самой очевидной причиной большинства проявлений бесчеловечности человека к человеку, то давайте «идентифицировать его таким, какое оно есть, вместо того, чтобы пытаться его облагородить, тем самым помогая этатистам сохранить его, препятствуя распространению идеи о том, что государство изначально зло... Священное почитание государства (которое присуще большинству людей) должно быть разрушено! У этого орудия утонченного варварства нет никаких положительных качеств. У свободного рынка они есть, давайте его восстановим, определив его главного врага – идею государства (и ее последствия)».<br>Это единственная альтернатива тому, чтобы продолжать терпеть столетия государственного контроля, где все споры ведутся лишь о степени зла, которое мы готовы терпеть. Я считаю, что зло не должно одобряться – точка. В реальности существуют только две альтернативы: политическое правление (архия, что означает состояние общественного существования, при котором одни люди используют агрессию для подчинения или управления другими) и анархия – отсутствие насильственного установления власти, отсутствие политического правления, отсутствие государства. Мы заменим государство свободным рынком, и люди впервые в истории смогут жить и передвигаться, не опасаясь, что они в любой момент могут подвергнуться разрушительному насилию – особенно ужасна возможность того, что такое насилие будет совершено грабителем, вооруженным ядерным оружием и нервно-паралитическими газами. Мы заменим государственный контроль волюнтаризмом – обществом, где все отношения между людьми являются добровольными и не принужденными. Где люди могут свободно действовать в соответствии с их собственными рациональными интересами, даже если это означает создание конкурирующих служб защиты.<br>Позвольте мне завершить это письмо, повторив вам те великолепные слова, которые вы вложили в уста Джона Голта в его обращении к рушащемуся миру: «Таково будущее, которое вы способны завоевать. Это требует борьбы, как и любая человеческая ценность. Вся жизнь – это целенаправленная борьба, и ваш единственный выбор – это выбор цели. Хотите ли вы продолжать битву вашего настоящего, или вы желаете сражаться за мой мир? ... Таков выбор перед вами. Пусть ваш разум и любовь к жизни подскажут вам верное решение».<br>Давайте пойдем вперед, на встречу солнцу, мисс Рэнд. Вам место среди нас.<br>С уважением, Р.А. Чайлдс-младший<br>Копия: Натаниэль Бранден, Леонард Пейкофф, Роберт Гессен, Мюррей Н. Ротбард.<br>P.S. Я хотел бы поблагодарить Мюррея Морриса и Джо Хофмана за их советы и предложения. — Р.А.Ч., мл.</p><p>Перевод: Otro Mundo<br>Канал: Рыночек порешает <br>https://t.me/rynochek_poreshayet</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=fb6a19ee1e3d" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Большой бизнес и становление американского этатизма (1971)]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%88%D0%BE%D0%B9-%D0%B1%D0%B8%D0%B7%D0%BD%D0%B5%D1%81-%D0%B8-%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D1%80%D0%B8%D0%BA%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE-%D1%8D%D1%82%D0%B0%D1%82%D0%B8%D0%B7%D0%BC%D0%B0-1971-a9cc7a6105e0?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/a9cc7a6105e0</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Sun, 12 May 2024 20:34:54 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-05-16T15:01:36.971Z</atom:updated>
            <cc:license>https://creativecommons.org/publicdomain/mark/1.0/</cc:license>
            <content:encoded><![CDATA[<h3>Рой А. Чайлдс (1949-1992)<br>Изначально представлено в виде речи на первом съезде Общества за индивидуальную свободу, Университет Пенсильвании, 15-16 ноября 1969 года.</h3><h3>Предисловие</h3><p>Это эссе является частью «ревизионизма» в истории, главным образом отечественной. Слово «ревизионизм» впервые стало использоваться в контексте историографии после Первой мировой войны. Группа молодых историков, стремясь раскрыть правду, скрывающуюся под покровом мифов, окутывающих причины этого ключевого конфликта, в результате своих исследований обнаружила, что, вопреки распространенному мнению, Германия и Австрия не несут исключительной ответственности за развязывание этой войны. Таким образом, переоценивая историю недавнего прошлого, эти историки пришли к выводу, что Версальский договор, навязанный проигравшим в той войне, был чудовищно несправедлив, и утверждали, что жесткое соблюдение его условий приведет к дальнейшим мировым конфликтам. Они стали выступать за радикальный пересмотр и ревизию Версальского договора - отсюда и термин «ревизионизм».</p><p>С тех пор термин «ревизионизм» стал применяться практически к любой несогласной школе мысли в историографии, которая оспаривает «официальную государственную версию» важных исторических событий. В современном понимании ревизионизм – это общая концепция, охватывающая широкий круг школ или интегрирующая представления о прошлом человечества. Дело в том, что в момент любого события, в любом контексте, почти всегда существует определенный набор интерпретаций событий, господствующая историческая парадигма, которая распространяется по всей данной культуре, практически исключая другие толкования.</p><p>Школы историографии, занимающиеся опровержением популярных мифов и пересмотром исторических свидетельств в свете новых данных, по своей сути являются ревизионистскими. В этом предисловии я намерен кратко обрисовать то, что, по моему мнению, составляет суть и положение истории как области исследования. Я хочу особенно сосредоточиться на чрезвычайно важной, но часто игнорируемой связи философии с историей. В девятнадцатом веке практически каждый великий философ широко использовал историю, особенно в таких областях, как социальная философия; и каждый великий историк обычно был хорошо знаком с философией. Однако сегодня историки и философы часто кажутся совершенно оторванными друг от друга. Это досадное упущение, поскольку история имеет жизненно важное значение для философа. Она, как минимум, служит иллюстрацией его теорий, наполняя абстрактные концепции конкретными примерами и событиями. Аналогичным образом, философия имеет решающее значение для истории, по крайней мере, по двум взаимосвязанным направлениям: философия неизбежно выступает в качестве критика и руководства на двух важных уровнях - методологии и оценки. Никто, кто занимается вопросами ответственности, причинно-следственных связей или даже проблемой «познания» конкретных событий, к которым человеческий разум больше не имеет прямого доступа через непосредственное восприятие (в отличие от умозаключений), не может уйти от значимости философии.</p><p>Однако проблема куда сложнее. Сегодня некоторые философы склонны чуть ли не автоматически отвергать конкретные социальные теории, такие как либертарианство и laissez-faire, обычно из-за мнимых исторических аналогий, связанных с централизацией экономической власти, депрессиями, безработицей, империализмом, войнами и так далее. И некоторые историки (обычно те, кто опирается на подразумеваемую философскую базу, такую как марксизм), пытаясь придать истории «актуальность», настаивают на том, чтобы делать явно неисторические выводы из чисто исторических данных. Таким образом, такие ключевые авторы-ревизионисты, как Габриэль Колко и Уильям Эпплман Уильямс, часто упоминают в ходе своих исторических исследований, что то-то и то-то было «неизбежным следствием американского капитализма». Помимо огромных проблем, связанных с вопросом «неизбежности» как таковой во всех областях, безусловно, мы сталкиваемся здесь с чем-то большим, чем просто историческое суждение!</p><p>Минимальным требованием в подобном случае было бы возложить бремя доказательства на сторонника этих идей. Ему необходимо привлечь не только исторические данные, но и экономическую теорию, а также социальную философию. Не стоит забывать и об эпистемологии, которая может предоставить ему систематическую методологию. Обратите внимание на это сложное утверждение в мастерской работе Джойс и Габриэля Колко «Пределы могущества»: «Цели общества, в конечном счете, отражают его объективные потребности - экономические, стратегические и политические - в свете требований его совершенно конкретной структуры власти». Это, безусловно, не строго историческое суждение. Сразу же возникают вопросы: что значит говорить о «целях» общества? Каковы «объективные потребности» общества, и как их определить? Каковы «требования» конкретной структуры власти, и что подразумевается здесь под термином «конкретная структура власти»?</p><p>Дело не в том, чтобы впадать в агностицизм и скептицизм, а в том, чтобы задаться вопросом, можно ли ответить на такие вопросы - или даже поднять их - в контексте одной лишь истории. Если нет, то мы, очевидно, погружаемся в такие области, как экономика и философия. Но сначала философия: только философия, говоря строго, даст нам средства ответить на сам вопрос о том, может ли быть решена та или иная проблема только лишь с помощью исторического исследования.</p><p>Подчеркивая зависимость истории от философии, я вовсе не хочу сказать, что история имеет лишь косвенное отношение к ней. Философ, по моему мнению, должен, по крайней мере, рассматривать историю как испытательный полигон, экспериментальную лабораторию, в которой он может концептуально применять свои теории (особенно социальные, политические и этические) в попытке проверить, имеют ли они смысл. Философ, провозглашающий тотальный контроль государства над действиями и решениями людей, мог бы с пользой изучить историю. Это поможет ему увидеть, к чему приводило приближение к его идеалу в различных случаях. Если он обнаружит разрушения, хаос и тому подобное, то на него ложится бремя объяснения этого в рамках его утверждений о якобы благотворной природе государственного контроля. Точно так же, если сторонник laissez-faire утверждает, что депрессии невозможны или маловероятны в условиях свободной рыночной экономики, то он должен быть готов объяснить природу и происхождение исторических депрессий теорией, отличной от господствующих, и привлечь исторические данные, которые другие школы либо игнорируют, либо неверно истолковывают.</p><p>Наконец, философ может с пользой рассматривать исторические оценки и интерпретации как практику реального применения своих теорий к толкованию современных событий.<br>Поскольку объем текста не позволяет мне подробно остановиться на каждой важной проблеме философии истории, я ограничусь тем, что представлю некоторые из наиболее интересных моментов, на которых должна сосредоточиться развитая философия истории. В этих рамках я изложу свои собственные подходы к некоторым ключевым проблемным областям.<br>Что такое история? История - это выборочное воссоздание событий прошлого, основанное на представлениях историка о том, что является важным, и его суждениях о природе причинно-следственных связей в человеческих поступках. Эта избирательность является важнейшим аспектом истории, именно она не позволяет ей превратиться в беспорядочное летописание событий.</p><p>Поскольку такая избирательность необходима для истории, остается только вопрос о том, будут ли подобные суждения выноситься явно или неявно, с полным осознанием того, что считается важным и почему, или без такого осознания. Отбор предполагает наличие средства, метода или принципа отбора. Взгляд историка на природу причинно-следственных связей в человеческих поступках также определяется принципом отбора. Он может иметь осознанную теорию, например, экономический детерминизм, или же пытаться действовать без нее. Однако без какой-либо теории результат исторического исследования, скорее всего, будет выглядеть разрозненным и сшитым на скорую руку. В этом случае историк неизбежно зависим от философии, экономики и психологии.</p><p>Если он не осознаёт принципы отбора информации и свои исходные допущения, то результатом станет плохой историк, а в лучшем случае – введённый в заблуждение. Чарлз Бирд осознавал проблемы исторического метода лучше большинства, но даже он, на пике своей карьеры, мог написать эссе под названием «Письменная история как акт веры».</p><p>Философская несостоятельность и уклонение от ответственности ведут к рождению плохих историков, как и плохих специалистов во многих других областях. Профессионал в любой сфере несет незыблемую ответственность за осознание и четкое формулирование своих основополагающих принципов – тех допущений, которые служат аксиомами в его поле деятельности.</p><p>Если он хочет, чтобы его воспринимали всерьез, то должен быть готов их отстаивать. Уклонение от ответственности, на каком бы уровне оно ни происходило, ведет к катастрофическим последствиям для человечества. На высших политическом и интеллектуальном уровнях такое игнорирование может обернуться чудовищными вещами, такими как физическое уничтожение или введением в заблуждение целых поколений ученых, тщетно занятых исканиями истины.</p><p>Согласно существующей популярной философской доктрине, методология истории полностью отличается от методологии других наук. Тем не менее, в основе методологии любой науки лежит одно и то же - логика. Природа доказательств, относящихся к одной области, может отличаться от природы доказательств, относящихся к другой, и это действительно объясняет кажущиеся различия в методах. Однако истинность в любой области фактически подтверждается посредством применения человеческого разума к объективным доказательствам. Под «разумом» я подразумеваю просто способность к целостному осознанию, которая отвечает за все человеческие знания выше перцептивного уровня; под «объективными доказательствами» я понимаю реальность, представленную интеллекту - «объективное» означает то, что определяется природой существующих в реальности сущностей, а «доказательства» относятся к контексту или «сегменту» реальности, осознаваемому сознанием.</p><p>Природа объективных доказательств, широко используемых в истории, по сути, сводится к человеческим свидетельствам, прямым или косвенным. История как область знаний занимается прошлыми мыслями и действиями людей. Поскольку мы не имеем прямого доступа к содержимому чьего-либо сознания, кроме своего собственного, нам приходится полагаться на выводы из того, что человек говорит и делает. С другой точки зрения, история занимается целями, которые люди ставили перед собой в прошлом, и средствами, которые они использовали для их достижения. Поскольку нет двух абсолютно одинаковых людей во всех отношениях, невозможно воссоздать прошлое в форме лабораторного эксперимента и наблюдать за влиянием отдельных причинных факторов на человеческие действия.</p><p>Таким образом, все, что можно сделать, - это собрать доказательства, касающиеся контекста жизни отдельных людей, их идей и действий, используя теорию или модель природы причинно-следственных связей в человеческих поступках, которая интерпретирует или выборочно реконструирует события прошлого, опуская то, что считается несущественным, и предлагая объяснение тому, что кажется важным, в свете имеющихся доказательств. Утопическая «полнота» знаний невозможна и не нужна ни в истории, ни где-либо еще. Все знания контекстны, но это никоим образом не препятствует их достоверности.<br>Завершив краткий обзор методологии истории, рассмотрим ее ценность.</p><p>Традиционалисты часто видят в истории руководство к действию. Они отвергают абстрактные этические принципы, предпочитая следовать устоявшимся обычаям и традициям. Однако, использование истории в качестве разумного ориентира для определения правил поведения невозможно без рациональной этики. Только она позволяет нам отличать &quot;хорошие&quot; традиции от &quot;плохих&quot; и, по сути, выйти за рамки истории, прогнозируя возможности человека.</p><p>Если какое-то событие произошло в истории, мы можем сделать рациональный вывод о его потенциальной повторяемости. Но если оно не произошло, это не означает, что оно невозможно. История способна иллюстрировать принципы, но не может ни подтвердить, ни опровергнуть их. Поэтому важно понимать, что история подчиняется рациональной этике.</p><p>Люди, разочарованные настоящим, часто ищут стабильности и убежища в прошлом, идеализируя его до неузнаваемости. Однако такое отношение приводит лишь к жизни, построенной на иллюзиях, к отчаянию из-за того, что завтра все будет только хуже, а также к общему чувству беспомощности и неэффективности. В результате те, кто принимает такую точку зрения, не будут действовать для достижения лучшего будущего.<br>Однако действия по улучшению ситуации подразумевают не только понимание рациональной этики и ее принципов, но и определенное представление о том, «где мы находимся» с исторической точки зрения.</p><p>Необходимо ответить на вопрос: каков современный контекст существования человека? Ответ на него требует знания того, каких целей человечество стремилось достичь до настоящего времени в широком культурном и политическом смысле, а также какие средства оно использовало для их достижения. Затем, понимая свой исторический контекст, человек применяет принципы рациональной философии к своим действиям, чтобы изменить ситуацию в определенном направлении.</p><p>Если исключить из этого уравнения либо историю, либо философию, в частности, этику, то любая идеология неизбежно будет неполной. С одной стороны, существует ошибка тех, кто, подобно Уильяму Эпплману Уильямсу, «твердо придерживается идеи, что история – это самый важный способ узнать, кто мы есть и что нам делать». С другой стороны, ошибаются те, кто разрабатывает социальную философию и пытается её применять без каких-либо знаний о том, что происходит в мире.</p><p>В ответ на утверждение Уильямса можно возразить следующее: история не может напрямую сказать «как нам поступать». В лучшем случае, она может указать на проблемы, с которыми люди сталкивались на протяжении истории и показать решения, которые они пытались применить.</p><p>В ответ другим следует отметить, что применение самой последовательной философии к реальным событиям требует журналистских знаний о состоянии мира. Именно это отличает идеологию от философии. Философия абстрагируется от времени, а следовательно, и от истории, фокусируясь на фундаментальных истинах о человеке и его отношениях с реальностью. Идеология же представляет собой целостное мировоззрение. Она интегрирует философию с конкретным контекстом, применяя философские принципы к конкретным реалиям мира. Философия занимается природой и обоснованностью человеческого знания, проверяя и детализируя предписания рациональной этики с опорой на истину. Идеология же сосредоточена на применении философии к любому конкретному историческому контексту - на том, чтобы сделать истину актуальной. Это достигается благодаря целостному взгляду на человека в том виде, в каком он существует в любом историческом контексте.</p><p>Переход от философии к идеологии во многом осуществляется историей. Используя аналогию, философия открывает рациональную этику, но каждый отдельный человек должен применять ее предписания к своей собственной жизни, определяя контекст, с которым он сталкивается, и делая конкретный выбор с помощью логики. «Большая предпосылка» в этой версии аристотелевского «практического силлогизма» - это сама этическая предпосылка. «Меньшая предпосылка» - это конкретное обстоятельство в жизни любого человека, под которое подводятся принципы. «Заключение» - это действие, которое должно быть предпринято.</p><p>Аналогичным образом, при переходе от философии к идеологии главной предпосылкой является этико-философский принцип; второстепенными предпосылками являются конкретные детали или &quot;экзистенциальные предпосылки&quot;, обобщающие некоторый аспект контекста существования человека в определенный исторический период. Заключением является идеологическая позиция, которую следует занять.<br>Крайне важно подчеркнуть абсолютную необходимость наличия обоснованной экзистенциальной предпосылки, как в индивидуальном, так и в общем случае. В идеологии неверные исторические или экзистенциальные предпосылки могут привести к тому, что принимаемая позиция будет полностью противоречить основной направленности философии, которая изначально её породила. Следствием ошибок может стать то, что идеологическая позиция окажется по другую сторону баррикад.</p><p>Теперь несколько слов о некоторых моих собственных позициях по основным вопросам. Полагая, что вселенная состоит из ряда отдельных сущностей, которые связаны друг с другом как реальными, так и ментальными отношениями (имеющими объективное основание в фактах), я утверждаю, что сущности обязательно действуют в соответствии со своей индивидуальной природой, производя результаты в соответствии с такой природой. Понятия и теории, следовательно, формируются путем интеграции частностей по общим характеристикам в новые ментальные сущности.</p><p>В области истории я придерживаюсь взгляда, что события состоят из действий отдельных индивидов, движимых определенными целями и использующих определенные средства для их достижения. Но поскольку люди часто разделяют одни и те же ценности и представления о подходящих средствах достижения своих целей, они часто работают сообща. Фактически, вся функция институтов заключается в том, чтобы действия отдельных людей могли быть систематически и сознательно интегрированы для достижения общих целей. Именно этот факт порождает все классификации, а следовательно, и весь «классовый анализ». «Классы» в социальной теории, политической теории или историческом исследовании по необходимости должны быть группами людей, обладающими общими характеристиками. Я считаю, что человек обладает свободной волей, и что понятие и существование свободной воли является необходимым постулатом, если нужно объяснить очевидный факт человеческой природы: его способность к концептуальной и информативной речи, а также его способность распознавать факты реальности. Детерминизм, в строгом смысле, противоречив. Потому что если мыслительные процессы человека, а именно его попытки рассуждать, не являются свободными, если они предопределены средой и наследственностью, то нет никакого способа утверждать, что теория X истинна, а Y ложна - поскольку у человека нет возможности узнать, не обусловлены ли его мыслительные процессы таким образом, чтобы заставить его поверить в то, что X логично, хотя на самом деле это не так.<br>Это означает, что «классы» в истории не являются преимущественно экономическими, в обычном смысле этого термина, а скорее этическими. Человек не рождается с ценностями или предпочтениями, кроме как на сенсорном уровне (удовольствие или боль), и он не просто впитывает ценности из культуры, как губка впитывает воду. Скорее, люди должны выбирать свои ценности, намеренно или по умолчанию. А сфера выбранных ценностей - это сфера этики. Эта вера в этические классы является корнем моего несогласия с марксизмом.</p><p>Одной из связанных с марксизмом ошибок, особенно в отношении его влияния на направление исторических исследований, является его упрощенное представление о том, что составляет классовый «интерес».<br>«Интересы» не являются первичными или автоматическими. Помимо той категории вещей, которые действительно приносят пользу людям (независимо от того, осознают ли это люди), «интересы» можно получить только в процессе сознательной оценки. Это означает, что при наличии объективного критерия жизни и благополучия организма, ценности и представления данного человека о его собственных интересах или интересах его «класса» могут быть правильными или неправильными. Что еще более важно, классы выводятся и подтверждаются в отношении конкретных людей, действий и ценностей, а не наоборот.</p><p>Классификации выводятся из сущностей, а не наоборот.<br>Важно заострить на этом внимание. Потому что, несмотря на всю свою антиидеалистическую и антигегелевскую риторику, Маркс на самом деле является идеалистом и гегельянцем в вопросе классификации. Независимо от того, какие попытки он предпринимает обойти этот момент, Маркс по-прежнему утверждает, что в корне классификация (социальный класс) предшествует и определяет характеристики тех, кто является членами или единицами этой классификации. Фактически, Маркс очень неясно представляет себе точный процесс причинно-следственной связи, который происходит во взаимодействии между теми, кто владеет «средствами производства», их идеями («интересами») и действиями, и теми, кто с ними связан. Поскольку любая подобная теория причинности человеческого поведения жизненно важна для исторического исследования, неудивительно, что марксизм искажает историческое исследование.</p><p>Любопытно, что это напрямую связано с темой данного эссе: ролью крупного бизнеса в продвижении американского этатизма. По крайней мере, это эссе показывает, что «классовые линии» в американской истории отличаются от того, какими их представляли раньше. Некоторые представители крупного бизнеса поддерживали и даже инициировали меры государственного регулирования, в то время как другие, особенно относительно мелкие и более компетентные конкуренты, выступали против такого регулирования. Таким образом, у нас есть явный пример в американской истории, который противоречит марксистской теории: линии противостояния и конфликта были проведены не просто по вопросу и критерию отношения людей к средствам производства, а по гораздо более сложным основаниям. Возможно, лучшей классификацией будет классификация по принципу, установленному Францем Оппенгеймером: облагодетельствованные государством и угнетенные государством. Первые - те, кто приобрел свое богатство путем конфискации, грабежа и ограничения не насильственной деятельности других людей. Вторые - те, кто заработал свое богатство путем свободной торговли на свободном рынке, методом добровольного обмена. Однако даже здесь границы нечеткие, и мы находим случаи, когда честные производители санкционировали воровство и паразитизм, а также случаи, когда паразиты и бенефициары этатизма выступали против контроля - двойные случаи лицемерия и альтруизма.</p><p>Разумеется, многие современные марксисты ответили на этот вызов, постоянно добавляя к классической марксистской теории новые крылья, чтобы «объяснить», прибегая к ситуативным решениям, события, не вписывающиеся в классические марксистские модели. Исторически сложилось так, что всякий раз, когда защитники какой-либо классической парадигмы в любой области начинают сталкиваться с проблемами, противоречащими базовой теории, они все чаще начинают модифицировать частности теории, чтобы подогнать их под факты, никогда не подвергая сомнению саму базовую парадигму. Но рано или поздно любая такая имитация пути, пройденного последователями Птолемея, должна закончиться тем же: парадигма рухнет и будет заменена новой парадигмой, которая объясняет все известные факты гораздо проще, тем самым следуя фундаментальному правилу научной методологии - бритве Оккама.</p><p>Я думаю, что новой парадигмой станет парадигма либертарианства.<br>Цель этого эссе - просто применить некоторые принципы либертарианства к интерпретации событий очень важного и особого периода человеческой истории. Я попытался дать краткое изложение результатов исследований ревизионистов Новых Левых в одной области внутренней истории: антитрестовском движении и эпохе прогрессизма. Однако я сделал это не как представитель Новых Левых, не как историк в строгом смысле, а как либертарианец, то есть как социальный философ определенной школы.</p><p>При выполнении этого обзора я преследовал две взаимосвязанные цели: во-первых, показать объективистам и либертарианцам, что некоторые их исторические убеждения ошибочны и нуждаются в пересмотре под воздействием новых доказательств. Одновременно с этим я хочу проиллюстрировать им конкретный способ подхода к историческим проблемам: выявить одну из причин роста американского этатизма и указать на новый взгляд на историю. Во-вторых, показать радикалам Новых Левых, что их исторические открытия, далеко не подрывают позицию laissez-faire капитализма (в противовес тому, что они называют государственным капитализмом, системой государственного контроля, которая еще не является социализмом в классическом смысле), на самом деле поддерживают идею полностью свободного рынка. Кроме того, я хочу продемонстрировать, как либертарианец отреагировал бы на проблемы, поднятые историками Новых Левых. Наконец, я хочу неявным образом применить бритву Оккама, показав, что существует более простое объяснение событий, чем то, которое так часто окрашено марксистской теорией. Постулаты марксизма, без исключения, не являются необходимыми для объяснения фактов реальности.</p><p>Конфликтующие школы мысли<br>В историографии, как и во многих других областях, существуют различные школы мысли, возникшие по тем же причинам. И в истории, как и в этих других областях, различные интерпретации, какими бы далекими от реальности они ни были, склонны сохраняться вечно, игнорируя новые доказательства и теории. В своей книге «Структура научных революций» Томас Кун показывает на примере естественных наук, как существующая парадигма научного объяснения имеет тенденцию игнорировать новые доказательства и теории, опровергаясь только тогда, когда: (a) загадки и проблемы, порожденные ложной парадигмой, накапливаются до все более очевидной степени, так что все больший объем материала не может быть интегрирован в парадигму, а все большее количество проблем не может быть решено, и (b) на смену старой парадигме появляется новая.</p><p>В истории, возможно, больше, чем в большинстве других областей, критерии истины не были достаточно разработаны. Это приводит к большому количеству школ мысли, которые имеют тенденцию к росту и падению влияния скорее из-за политических и культурных факторов, чем из-за эпистемологических (теоретико-познавательных) факторов. Результатом также стало то, что в истории существует ряд конкурирующих парадигм для объяснения различных наборов событий, все из которых связаны с конкретными политическими взглядами. В этом эссе я рассмотрю три из них: марксистскую точку зрения, консервативную точку зрения и либеральную точку зрения. Я исследую, как эти парадигмы функционируют по отношению к одной из основных областей американской истории - эпохе прогрессизма - и по отношению к одной из основных проблем: корням государственного регулирования экономики, особенно посредством антитрестовских законов и Федеральной резервной системы. Будут упомянуты и другие события, но основное внимание будет уделено именно этому вопросу.</p><p>Среди этих различных школ мысли почти все согласны с предполагаемыми фактами американской истории. Разногласия возникают по поводу интерпретационных рамок и оценки этих фактов.<br>Марксисты, либералы и консерваторы единодушны в том, что факты экономической истории Америки девятнадцатого века выглядели примерно следующим образом. После середины девятнадцатого века в результате политики невмешательства (laissez-faire), проводимой правительством Соединенных Штатов, индустриализация в Америке шла полным ходом, что привело к растущей централизации и концентрации экономической власти.</p><p>Согласно либералам, в девятнадцатом веке в Соединенных Штатах существовала индивидуалистическая социальная система, которая, будучи предоставлена самой себе, неизбежно вела к тому, что &quot;сильные&quot; использовали силы свободного рынка, чтобы сокрушить и подчинить &quot;слабых&quot; путем создания гигантских монополистических промышленных предприятий, доминировавших и контролировавших жизнь страны. По мере того, как эта централизация набирала обороты, &quot;общественность&quot; осознала надвигающееся подчинение со стороны монополистических бизнесменов. Народ был возмущен несправедливостью, и потребовал реформ. Тогда альтруистичные и дальновидные политики быстро приняли меры по обузданию монополистов с помощью антитрестовского законодательства и другого регулирования экономики. Это было сделано во имя вечно страдающего &quot;простого человека&quot;, которого таким образом спасли от неминуемой гибели. Таким образом, американское правительство подавило жадных монополистов и восстановило конкуренцию, равные возможности и тому подобное, что гибло на нерегулируемом свободном рынке laissez-faire. Таким образом, американское государство действовало, чтобы спасти как свободу, так и капитализм.</p><p>Марксисты также признают, что к концу прошлого века действительно наблюдалась тенденция к централизации экономики, и что это было неотъемлемо присуще капитализму как экономической системе. (Некоторые современные, более продвинутые марксисты, напротив, утверждают, что исторически государство всегда было вовлечено в так называемую капиталистическую экономику.)</p><p>Различные марксисты по-разному смотрят на движение к государственному регулированию экономики. Одна группа видит государственное регулирование, по сути, как средство продления краха капиталистической системы, которую они считают изначально нестабильной. Они рассматривают регулирование как попытку правящего класса справиться с &quot;внутренними противоречиями&quot; капитализма. Другая группа, более изощренная, видит движение к государственному регулированию как средство ускорения картелизации и монополизации экономики под контролем правящего класса.</p><p>Консерваторы, как и либералы, признают, что действительно существовал золотой век индивидуализма, когда экономика была почти полностью свободна от государственного контроля. Однако, в их глазах, такое общество было близко к идеальному, а не злом. Но вмешательство правительства нарушило этот порядок. В результате общественность начала требовать регулирования, чтобы исправить то, что либо не было несправедливостью вообще, либо было несправедливостью, вызванной первоначальными действиями государства. По этой точке зрения, именно к этому привели антитрестовские законы и другие акты государственного вмешательства.</p><p>Однако консерваторы не считают крупных промышленников и банкиров монстрами-монополистами. Они защищают их как выдающихся новаторов, ставших жертвами введенных в заблуждение или жаждущих власти прогрессистов, которые использовали крупных бизнесменов в качестве козлов отпущения и жертв на алтаре &quot;общественного блага&quot;.</p><p>Все три основные школы интерпретации этой важной эпохи американской истории сходятся по двум пунктам: (a) Тенденция к централизации экономической власти в конце девятнадцатого века действительно существовала. (b) Эта тенденция стала результатом процессов свободного рынка. Только марксисты, причем лишь их часть, оспаривают дополнительное предположение о том, что мотивы, цели и результаты государственного регулирования были направлены против крупного бизнеса.</p><p>Консерваторы и либералы видят резкий разрыв между идеями и деятелями Прогрессивного движения, с одной стороны, и ключевыми представителями крупного бизнеса и финансовых кругов - с другой.</p><p>Марксисты не согласны со многими из этих взглядов, но придерживаются идеи, что само движение за регулирование было порождением капиталистической экономики.<br>Марксисты, разумеется, втискивают (или подтасовывают) специфически неисторические выводы и предпосылки, основанные на их более широкой идеологической системе.</p><p>Самым ярким примером является идея неизбежности, применяемая к историческим событиям.<br>Несмотря на многочисленные споры и разногласия между сторонниками различных школ мысли, ни одна из них не оспаривает основополагающую историческую предпосылку о том, что доминирующей тенденцией в конце прошлого века была централизация экономики. Также не оспаривается и фундаментальная экономическая предпосылка, согласно которой это предполагаемое усиление стало результатом функционирования системы свободной конкуренции (laissez-faire).</p><p>Однако во всех трех трактовках существуют определенные недостатки, как исторические, так и теоретические. Эти недостатки делают любую из них недостаточной, требуя нового объяснения. Хотя здесь невозможно подробно возразить всем трем интерпретациям, можно привести краткие аргументы в пользу их несостоятельности.</p><p>Оставив в стороне ожесточенные экономические споры о том, ведет ли «капиталистическая система» по своей сути к концентрации и централизации экономической власти в руках немногих, мы можем ответить марксистам, а также всем остальным, обратив внимание на предпосылку фактической экономической централизации на рубеже веков. В противостоянии с либералами мы снова можем начать с указания на то, что с эпохи прогрессизма централизация значительно усилилась, а функция, если не предполагаемая цель, антимонопольного и другого регулирующего законодательства заключалась скорее в увеличении, чем в уменьшении такой централизации. Поскольку консерваторы уже оспаривают, основываясь на экономической теории, предпосылку о том, что концентрация экономической власти неизбежно вытекает из системы свободного рынка, мы должны спросить их, (а) действительно ли существовал свободный рынок в рассматриваемый период, и (б) как тогда такая централизация экономической власти возникла из этого предполагаемого свободного рынка.</p><p>Давайте оставим экономические аргументы в стороне и обратимся к рассматриваемому периоду, чтобы увидеть, выдерживает ли какая-либо из представленных школ проверку, в какой-либо степени или мере.</p><p>Корни регулирования<br>На самом деле, и с точки зрения фактов, и с точки зрения истории, вся теоретическая база всех трех школ ошибочна от начала до конца. Интерпретации марксистов, либералов и консерваторов - это лживые конструкции.</p><p>Как показывает Габриэль Колко в своих блестящих работах «Триумф консерватизма» и «Железные дороги и регулирование», доминирующей тенденцией последних трех десятилетий девятнадцатого века и первых двух десятилетий двадцатого века было не усиление централизации, а, наоборот, несмотря на растущее число слияний и увеличение общих размеров многих корпораций, усиление конкуренции.</p><p>Многим ключевым бизнес-лидерам и финансистам конкуренция была неприемлема, и движение слияний во многом отражало добровольные, но безуспешные попытки бизнеса взять под контроль неуправляемые тенденции. ... По мере того, как появлялись новые конкуренты, а экономическая власть рассеивалась и расширялась по стране, многим крупным бизнесменам стало очевидно, что только федеральное правительство может [контролировать и стабилизировать] экономику. ... По иронии судьбы, вопреки общему мнению историков, вмешательство федерального правительства в экономику было вызвано не существованием монополий, а их отсутствием.<a href="http://#6b9c">¹</a></p><p>Хотя Колко не рассматривает причины и контекст экономических кризисов, с которыми сталкивались бизнесмены с 1870-х годов, мы можем по крайней мере кратко изложить здесь некоторые из наиболее важных аспектов. Огромная роль государства в американской истории еще никем не исследована до конца. Те, кто сосредоточен на роли федерального правительства в регулировании экономики, часто упускают из виду тот факт, что номинальная федералистская система Америки означает, что историк, занимающийся вопросом регулирования, должен обратить внимание также и на правительства отдельных штатов. То, что он обнаружит, уже было предложено растущим числом историков: многие федеральные программы были впервые опробованы правительствами отдельных штатов, включая субсидии, земельные гранты и антимонопольные регулирования. Более того, в этих рассказах часто упускается из виду тот факт, что реальный процесс централизации экономики происходил не в эпоху прогрессизма, а скорее (первоначально) во время Гражданской войны, с ее тесным союзом между государством и бизнесом (по крайней мере, на более индустриализированном Севере). Действительно, такие ключевые фигуры эпохи прогрессизма, как Дж. П. Морган, начали свою деятельность в альянсах с правительством Севера во время Гражданской войны.</p><p>Гражданская война также ознаменовалась самым большим инфляционным расширением денежной массы и самыми крупными земельными грантами железным дорогам в американской истории. Эти и другие связанные с ними факты означают, что во время и сразу после Гражданской войны произошли огромные инвестирования в пузыри, в результате чего в 1870-х годах начался процесс ликвидации этих неэффективных инвестиций - депрессия.</p><p>Именно этот процесс инфляционного бума, вызванный банковской и кредитной системой, стимулированной государством, за которым последовали депрессии, побудил бизнесменов и финансовых лидеров с 1870-х годов искать стабилизирующие элементы. Одним из основных результатов этого процесса ликвидации, конечно же, стал рост конкуренции. Тезис книг Колко заключается в том, что в Соединенных Штатах наблюдалась тенденция к росту конкуренции до вмешательства федерального правительства, и что различные крупные бизнесмены в разных областях оказались неспособны справиться с этой тенденцией частными экономическими средствами.</p><p>Сталкиваясь с падением прибыли и рассеиванием экономической власти, эти бизнесмены затем обратились к государству с просьбой регулировать экономику в их интересах. Колко и его коллега-ревизионист Джеймс Вайнштейн (The Corporate Ideal in the Liberal State, 1900-1918) утверждают, что руководители бизнеса и финансов не просто реагировали на эти ситуации конкретными предложениями по регулированию, а разрабатывали все более изощренную комплексную идеологию, охватывающую как внешнюю, так и внутреннюю политику. Вайнштейн в частности связывает процесс обращения бизнесменов к государству за помощью в решении возникших перед ними проблем с современной &quot;корпоративно-либеральной&quot; системой. Он утверждает, что ныне доминирующая в США идеология была в основном разработана к концу Первой мировой войны, а не во времена Нового курса, как принято считать, и что &quot;идеал либерального корпоративного общественного порядка&quot; был сознательно и целенаправленно разработан теми, кто тогда, как и сейчас, обладал верховной властью в Соединенных Штатах: &quot;более изощренными лидерами крупнейших корпораций и финансовых учреждений Америки&quot;<a href="http://#16e8">²</a>. При изучении этой тезиса я сосредоточусь главным образом на деятельности Национальной Гражданской Федерации (NCF) - группы крупных бизнесменов, которая была основной идейной силой, стоящей за многими &quot;реформами&quot;.</p><p>Поскольку базовая модель регулирования была впервые применена к железным дорогам, краткий обзор этой отрасли позволит создать основу для изучения других.</p><p>Американская промышленность в целом с 1875 года характеризовалась высокой конкуренцией. Многие отрасли, включая железные дороги, столкнулись с чрезмерной экспансией и сокращением прибыли. В американской истории существует миф о том, что железные дороги в этот период практически не сталкивались с конкуренцией, а тарифы на перевозку грузов постоянно росли, выжимая из грузоотправителей, особенно фермеров, последние гроши и разоряя их. Историк Колко показывает, что:<br>Вопреки общему мнению, тарифы на железнодорожные перевозки грузов в целом почти непрерывно снижались в течение периода [с 1877 по 1916 год], и хотя консолидация железных дорог шла полным ходом, это явление никогда не влияло на долгосрочное снижение тарифов или, в конечном счете, на конкурентный характер большей части отрасли. Железнодорожные компании, стремясь к стабильности и контролю над тарифами и конкуренцией, часто прибегали к добровольным совместным усилиям.<br>Когда эти усилия терпели неудачу, что неизбежно происходило, железнодорожники обращались к политическим решениям, чтобы [стабилизировать] свою все более хаотичную отрасль. Они выступали за меры, направленные на то, чтобы взять под контроль те железные дороги, которые отказывались соблюдать добровольные соглашения. ... С начала 20 века и, по крайней мере, до начала Первой мировой войны, железнодорожная отрасль в первую очередь прибегала к политическим альтернативам и отказалась от безуспешных попыток навести порядок в своем доме, полагаясь на добровольное сотрудничество. Поскольку железнодорожные магнаты действительно задумывались о более широких теоретических последствиях централизованного федерального регулирования, они отвергли ... всю концепцию laissez-faire [невмешательства государства в экономику], и большинство руководителей железных дорог все больше полагались на гамильтоновское представление о национальном правительстве<a href="http://#a8f3">³</a><br>Два основных метода, которые использовали конкуренты для того, чтобы вторгнуться на рынки друг друга, были тарифные войны (снижение цен) и скидки; целью руководителей бизнеса было их остановить. Их главным, но безуспешным, инструментом был «пул» (временное соглашение о разделе рынка), который постоянно разрушался факторами конкуренции<a href="http://#1a1b">⁴</a>. Первая серьезная попытка создать пул на Востоке, спонсируемая New York Central, была предпринята еще в 1874 году Вандербильтом; пул просуществовал шесть месяцев. В сентябре 1876 года семью крупными компаниями была сформирована Ассоциация железных дорог Юго-Запада в попытке добровольно обеспечить функционирование пула; это не сработало, и ассоциация распалась в начале 1878 года. Вскоре большинству промышленных лидеров стало очевидно, что система пулов неэффективна.<br>В 1876 году конгрессмен Дж. Р. Хопкинс из Питтсбурга внес на рассмотрение Палаты представителей первый значимый законопроект о федеральном регулировании. Законопроект, составленный юристом Филадельфийской и Редингской железной дороги, умер в комитете.<br>К 1879 году среди руководителей пулов (объединений железных дорог) возникло «общее единодушие ... в том, что без государственного санкционирования железные дороги никогда не смогут поддерживать или стабилизировать тарифы»<a href="http://#a64f">⁵</a>. К 1880 году железные дороги оказались в серьезном положении; главной угрозой была названа «беспощадная конкуренция».</p><p>Вопреки тому, что централизация экономики казалась шагом к прогрессу, экономические факторы, напротив, указывали на её неэффективность и нестабильность. Движущей силой стало стремление к децентрализации. При этом, для менее крупных железных дорог экономические потрясения часто оказывались менее опасными, чем для старых, крупных и устоявшихся компаний.</p><p>Таким образом, марксистская модель оказывается под серьезной угрозой в этом случае, поскольку мелкие формы и железные дороги на протяжении кризисов 1870-х и 1880-х годов часто получали более высокую прибыль на инвестированный капитал, чем гигантские предприятия. Кроме того, значительная часть концентрации экономической власти, которая стала очевидной в 1870-е годы и далее, была результатом массированной государственной помощи непосредственно перед Гражданской войной, во время нее и после нее, а не результатом рыночных сил. Большая часть накопления капитала - особенно в случае железных дорог и банков - была достигнута за счет государственного регулирования и помощи, а не свободной торговли на свободном рынке.</p><p>Также пошатнулись историческими фактами как либеральные, так и консервативные модели, которые подчеркивают мнимый факт растущей централизации экономики и ослабления или снижения интенсивности конкуренции. И, как мы уже видели, именно руководители железных дорог, столкнувшись с, казалось бы, непреодолимыми проблемами, начали движение за федеральное государственное регулирование своей отрасли.<br>Ценовые войны 1881 года снизили грузовые тарифы на 50 процентов только с июля по октябрь; с 1882 по 1886 год грузовые тарифы по стране в целом снизились на 20 процентов. Железнодорожники все чаще говорили о регулировании с некоторым интересом. Чанси Депью, адвокат New York Central, убедился «в необходимости [регулирующей комиссии]... для защиты как общественности, так и железных дорог»<a href="http://#df47">⁶</a>. Вскоре он обратил в свою веру Уильяма Х. Вандербильта<a href="http://#133b">⁷</a>.<br>Росла агитация за регулирование, призванное ослабить боль конкуренции, и в 1887 году был принят Закон о межгосударственной торговле. По мнению Railway Review, отраслевого издания железных дорог, это был лишь первый шаг.</p><p>Закон оказался недостаточным и не смог положить конец ни тарифным войнам, ни системе скидок. Поэтому в начале 1889 года, во время затяжной тарифной войны, Дж. П. Морган созвал президентов крупных железных дорог в Нью-Йорк, чтобы найти способы удержать тарифы и обеспечить соблюдение закона. Однако и эта попытка потерпела неудачу. Больше всего от этой конкуренции пострадали крупные железные дороги; мелкие же дороги во многих случаях оказались более процветающими, чем в начале 1880-х годов. «Морган скорее ослабил, чем укрепил многие из своих дорог... [на них] обслуживание и безопасность часто приходили в упадок. Многие линии Моргана были чрезмерно расширены в районы, где конкуренция уже была слишком высокой»<a href="http://#0b1e">⁸</a>. Конкуренция снова усилилась. Тогда крупные дороги возглавили борьбу за дальнейшее регулирование, добиваясь большей власти для Межгосударственной комиссии по торговле (ICC).</p><p>В 1891 году президент одной из железнодорожных компаний Среднего Запада предложил передать все вопросы, связанные с установлением тарифов, ICC. Опрос, проведенный ICC в 1892 году среди пятнадцати железных дорог, показал, что четырнадцать из них выступали за легализованные пулы (картельные соглашения) под контролем Комиссии.</p><p>Еще один важный бизнесмен, А.А. Уокер, постоянно курсировавший между деловыми кругами и государственными учреждениями, заявил, что «железнодорожники по горло сыты конкуренцией». «Фраза «свободная конкуренция» звучит неплохо как универсальный регулятор», - сказал он, - «но она регулирует с помощью ножа»<a href="http://#6d45">⁹</a>.</p><p>В 1906 году был принят Закон Хепберна (Hepburn Act), также при поддержке бизнеса. Железнодорожный магнат Кассатт выступал в качестве главного сторонника этого закона и заявил, что он давно поддерживает федеральное регулирование тарифов. Эндрю Карнеги также выступил в поддержку закона. Джордж В. Перкинс, важный партнер Моргана, писал своему боссу, что закон &quot;в конечном итоге принесет огромную пользу железным дорогам&quot;.</p><p>Однако некоторым крупным бизнесменам этого контроля оказалось недостаточно. Так, Э. П. Рипли, президент компании Santa Fe, предложил нечто похожее на Федеральную резервную систему для железных дорог, радостно заявив, что такая система &quot;покончит с огромными потерями, связанными с конкуренцией, и позволит бизнесу идти по пути наименьшего сопротивления&quot; - лозунг, который позже подхватил Муссолини.<br>Таким образом, мы увидели, что: (а) тенденция к централизации в конце девятнадцатого века отсутствовала. Напротив, ликвидация предыдущих неэффективных инвестиций, вызванных государственным вмешательством и банковской инфляцией, сыграла на руку не крупным, а более мелким и менее разросшимся предприятиям; (b) по крайней мере, в случае с железными дорогами не было явного разделения или антагонизма между крупными бизнесменами и стремлением прогрессивного движения к регулированию; (c) цель регулирования, с точки зрения ключевых представителей бизнеса, заключалась не в борьбе с ростом «монополии» и централизации, а в его поощрении.</p><p>Итогом этой «реформы» экономической системы, которую лоббировал крупный бизнес, стала, по сути, современная система. Новая система вступила в силу непосредственно во время Первой мировой войны, когда железные дороги с радостью передали контроль правительству в обмен на гарантированное повышение тарифов и прибыли. Эта практика продолжилась и в соответствии с Законом о транспорте 1920 года. Конечно, последствия этого ощущаются до сих пор. Так, в 1971 году Пенсильванская железная дорога, практически полностью оторванная от рынка и рыночных механизмов ценообразования, оказалась в состоянии экономического хаоса. Компания объявила о банкротстве и позже была частично спасена государством.</p><p>Регулирование приходит в остальную экономику<br>Проиллюстрировав мой основной тезис на примере изучения истоков регулирования в железнодорожной отрасли, я теперь обращусь к остальной части американской экономики данного периода и кратко рассмотрю роль крупного бизнеса в лоббировании актов государственного регулирования.<br>Мне также следует упомянуть, по крайней мере, мимоходом, что крупные бизнесмены не только оказали особое влияние на продвижение внутреннего регулирования, но также способствовали интервенционизму во внешней политике. Общим для обеих сфер было то, что акты государственного вмешательства и денежной экспансии банковской системой, контролируемой государством, привели к депрессиям и рецессиям с 1870-х по 1890-е годы. Обычной реакцией бизнесменов, особенно крупных - лидеров в различных областях, было продвижение дальнейшего государственного регулирования и помощи как решения проблем, вызванных депрессиями. Особенно модной в то время (да и сегодня, по сути) была идея о том, что для постоянного американского процветания требовалось (как необходимое условие) расширение рынков для американских товаров и изделий. Это привело к тому, что бизнесмены стали искать рынки на чужих землях различными путями, реализовав свою «миссию» внутри страны.</p><p>Внутри страны, однако, непосредственный результат был гораздо более очевиден. Примерно с 1875 года многие корпорации, стремясь стать крупными и доминирующими в своей сфере, чрезмерно расширялись и перекапитализировались. Посредственное предпринимательство, административные трудности и растущая конкуренция серьезно подрывали рынки и прибыль многих гигантов. Слияния часто предпринимались, как и в железнодорожной отрасли, но крупные слияния не приносили ни большей прибыли, ни меньшей конкуренции. Как отмечает Колко: «Произошло как раз наоборот. Конкуренция усилилась, а прибыль, если и была, то снизилась». Например, исследование десяти слияний показало, что компании после объединения зарабатывали в среднем 65 процентов от своей прибыли до консолидации. Централизация управления ограничивала их гибкость действий, а следовательно, и способность реагировать на изменяющиеся рыночные условия. Короче говоря, для других отраслей ситуация была не просто плохой, как для железных дорог – зачастую ситуация была даже хуже.<br>В сталелитейной промышленности цены на большинство стальных изделий снижались более или менее регулярно вплоть до 1895 года, и хотя после этого они несколько выросли, сохранялась значительная неопределенность относительно того, что предпримут конкуренты. В 1901 году в результате сотрудничества Моргана и Карнеги произошло слияние многих корпораций, образовавшее компанию U. S. Steel. Тем не менее, рентабельность U. S. Steel снизилась более чем на 50% в период с 1902 по 1904 год. За первые два десятилетия своего существования U. S. Steel постоянно теряла долю рынка. Из-за технологического консерватизма и негибкого руководства компания становилась все более дорогой и неэффективной. Добровольные попытки контроля не увенчались успехом. U. S. Steel обратилась к политике.</p><p>В нефтяной промышленности, где господствовала Standard Oil, наблюдалась аналогичная ситуация. В 1899 году в США было 67 нефтеперерабатывающих заводов; за десять лет их количество выросло до 147.<br>В телефонной отрасли ситуация складывалась аналогично. С момента основания в 1877 году и до 1894 года компания Bell Telephone (AT&amp;T) фактически монополизировала рынок, обладая контролем над большинством патентов<a href="http://#6472">¹⁰</a>. Однако в 1894 году срок действия многих из этих патентов истек. «Bell Telephone немедленно принялась преследовать появившихся конкурентов судебными исками (только в 1894-1895 годах было подано 27 исков) за якобы нарушение патентных прав компании»<a href="http://#1182">¹¹</a>. Но эти попытки задушить конкуренцию потерпели неудачу: к 1902 году в стране насчитывалось 9 100 независимых телефонных сетей, а к 1907 году их число возросло до 22 000. При этом тарифы большинства из них были ниже, чем у AT&amp;T.<br>В мясоперерабатывающей промышленности крупные упаковщики также чувствовали себя под угрозой из-за растущей конкуренции. Их попытки взять под контроль отрасль потерпели неудачу. Подобное рассеивание экономической власти наблюдалось и в других областях, например, в банковском деле, где к середине 1800-х годов влияние восточных финансистов серьезно подрывалось конкурентами со Среднего Запада.</p><p>Именно в таком контексте действовал крупный бизнес, столкнувшись с этими проблемами. Какова же была его реакция? Почти единодушно он обратился к власти государства, чтобы получить то, чего не мог добиться добровольными методами. Крупный бизнес действовал не только путем конкретного политического давления, но и посредством широкомасштабной, долгосрочной идеологической пропаганды или «просвещения», направленного на объединение различных слоев американского общества вокруг идеи государственного вмешательства в экономику, как на теоретическом, так и на практическом уровне.</p><p>Давайте рассмотрим деятельность одного из главных инструментов крупного бизнеса - Национальной Гражданской Федерации. NCF фактически являлась возрождением гамильтоновских взглядов на взаимоотношения государства и бизнеса. Будучи по своей сути организацией крупных предпринимателей, она выступала за тактический и теоретический союз бизнеса и государства - примитивную версию современного партнерства &quot;бизнес-правительство&quot;. Вопреки мнению многих консерваторов, именно не идеологическая наивность, а осознанное стремление привело их к созданию государственно-контролируемой экономической системы. Они прекрасно понимали, что делают, и постоянно об этом говорили.</p><p>Деятельность организаций, подобных NCF, созданной в 1900 году (совпавшей с рождением так называемого «Прогрессивного движения»), стала результатом сознательного сотрудничества бизнеса и государства. Цель NCF заключалась в том, чтобы с возрастающей энергией бороться против своих «двойных врагов»: «социалистов и радикалов среди рабочих и реформаторов среднего класса, а также «анархистов» среди бизнесменов» (именно так NCF характеризовала Национальную Ассоциацию Производителей (NAM)). Мелкие бизнесмены, входившие в NAM, выступали против нового либерализма, развивавшегося благодаря сотрудничеству политических лидеров, таких как Теодор Рузвельт, Уильям Говард Тафт и Вудро Вильсон, с финансовыми и корпоративными лидерами NCF и других подобных организаций. NCF до Первой мировой войны была «самой важной организацией социально ответственных крупных бизнесменов, их теоретиков из академических кругов и политиков». NCF «играла ведущую роль в просвещении бизнесменов относительно меняющихся потребностей политической экономии, которые сопутствовали эволюции американской бизнес-системы»<a href="http://#3372">¹²</a>.<br>Первыми руководителями NCF были такие крупные бизнесмены, как Маркус А. Ханна, магнат коммунальных услуг Сэмюэл Б. Инсулл, чикагский банкир Франклин МакВи (позже министр финансов), Чарльз Фрэнсис Адамс и несколько партнеров из J. P. Morgan &amp; Co. Наиболее крупным спонсором группы был Эндрю Карнеги. Среди других важных членов исполнительного комитета были Джордж В. Перкинс, Элберт Х. Гэри (партнер Моргана и глава U. S. Steel после Карнеги), Сайрус Маккормик, Теодор Н. Вейл (президент AT&amp;T) и Джордж Кортелиу (глава Consolidated Gas).<br>NCF лоббировала законы, способствующие созданию «общественных коммунальных предприятий» – монополий с особыми привилегиями, выдаваемыми государством. Эти монополии закрепляли определенную сферу производства за одной компанией. Выпустив отчет под названием «Общественная собственность на коммунальные предприятия», NCF установила общие рамки для законов о регулировании, заявив, что коммунальные предприятия должны управляться узаконенными независимыми комиссиями. Один бизнесмен написал другому по поводу такого регулирования: «25 лет назад мы бы рассматривали это как форму социализма»; но видя, что железные дороги подчиняются регулированию и, по-видимому, даже извлекают из него выгоду, взятая на себя задача NCF по «просвещению» муниципальных коммунальных предприятий стала намного проще.</p><p>Вопреки распространенному мнению, регулирование в целом не только не противоречило интересам регулируемых отраслей, но и открыто приветствовалось ими практически во всех случаях. Как сказал о мясной промышленности, которую ему предписали &quot;укротить&quot;, Аптон Синклер: &quot;Федеральная инспекция мяса была исторически создана по просьбе мясоперерабатывающих компаний... Она поддерживается и оплачивается народом Соединенных Штатов на благо этих компаний&quot;.<a href="http://#a1b0">¹³</a></p><p>Однако здесь возникает один интересный факт, который еще больше опровергает марксистскую теорию. Марксисты утверждают, что в истории сталкиваются два фундаментально противоположных «интереса»: капиталистов и рабочих. Но, по сути, мы увидели, что интересы (используя это слово в журналистском смысле) ни капиталистов, ни так называемых рабочих не были едиными или четкими. Интересы крупных капиталистов, как им казалось, совпадали и явно противоречили интересам мелких капиталистов. (Однако среди крупных капиталистов тоже бывали конфликты, например, между интересами Моргана и Рокфеллера в 1900-х годах, как это иллюстрируют режимы Рузвельта и Тафта.) Крупные капиталисты считали регулирование выгодным для себя, а конкуренцию – препятствием; у мелких предпринимателей ситуация была обратной. Работники крупных предприятий также могли временно выиграть за счет других из-за незначительного повышения заработной платы, вызванного ограничениями на производство. (Ситуация становится еще более сложной, если вспомнить, что марксистская теория гласит, что отношение человека к средствам производства определяет его интересы, а следовательно, по-видимому, и его идеи. Однако люди с одинаковым отношением к средствам производства часто имели разные «интересы» и идеи. Если марксист в свою очередь объясняет это «одурманиванием», то есть в либертарианском контексте понятным объяснением, то само «одурманивание» остается без объяснения. Ведь если чьи-то идеи и интересы являются автоматической функцией экономической системы и отношения к средствам производства, как вообще может возникнуть «одурманивание»?)</p><p>Во всяком случае, слушания в Конгрессе во время администрации Теодора Рузвельта показали, что «крупные чикагские мясопереработчики хотели ужесточить контроль за мясной продукцией, чтобы контролировать мелких производителей и укрепить свое положение на экспортном рынке». Томас Э. Вилсон, официально представлявший интересы крупных чикагских мясоперерабатывающих компаний, публично заявил: «Мы сейчас и всегда выступали за расширение контроля»<a href="http://#093f">¹⁴</a>.</p><p>Американские бизнесмены на словах и на деле стремились заменить последние остатки политики невмешательства государства (laissez-faire) в США государственным регулированием - в своих собственных интересах. Выступая в Колумбийском университете в феврале 1908 года, Джордж В. Перкинс, партнер Моргана, заявил, что корпорации «должны приветствовать федеральный надзор, осуществляемый практичными бизнесменами»<a href="http://#bce6">¹⁵</a>.</p><p>Еще в 1908 году Эндрю Карнеги и Инголлс предложили NCF лоббировать создание американского аналога британского Совета по торговле (Board of Trade). Такой орган мог бы регулировать слияния и другие действия в промышленности. По словам Карнеги, подобная практика «оказалась эффективной в других странах и будет таковой у нас. Нам нужна наша промышленная Верховная Судебная власть»<a href="http://#7d23">¹⁶</a>. Карнеги также поддерживал государственное вмешательство для прекращения разрушительной конкуренции.<br>«Я всегда прихожу к выводу, что только государственный контроль сможет должным образом решить проблему... В этом нет ничего тревожного; капитал совершенно безопасен в газовой компании, хотя она находится под контролем суда. Так же будет и со всем капиталом, даже под контролем государства»<a href="http://#6141">¹⁷</a>.<br>AT&amp;T, контролируемая Дж. П. Морганом с 1907 года, также добивалась регулирования. Компания получила желаемое в 1910 году, когда телефоны были переданы под юрисдикцию ICC, и ценовые войны ушли в прошлое. Президент AT&amp;T Т. Н. Вейл заявил: «Мы верим и первыми выступали за ... государственный контроль и регулирование коммунальных предприятий».</p><p>К июню 1911 года Элберт Г. Гэри из U.S. Steel предстал перед комитетом конгресса и заявил изумленным членам: «Я верю, что мы должны прийти к принудительной гласности и государственному контролю, даже в отношении цен». Фактически он предложил передать контроль над ценами на сталь правительству. Колко утверждает, что конгрессменам, совершенно не осведомленным о существующей анархии цен на сталь, не было известно, почему Гэри и Карнеги предлагают передать полномочия по контролю цен федеральному правительству. Предложения Гэри и Карнеги, как сообщило демократическое большинство комитета, были по-настоящему «полусоциалистическими» и едва ли заслуживали одобрения<a href="http://#8e80">¹⁸</a>.<br>Гэри также предложил создать комиссию, аналогичную ICC, для выдачи, приостановления и аннулирования лицензий на торговлю, а также для регулирования цен.</p><p>Осенью 1911 года NCF предприняла действия по двум направлениям: она разослала анкеты 30 000 бизнесменам, чтобы узнать их позицию по ряду вопросов. Бизнесмены в соотношении три к одному высказались за государственное регулирование торговли.</p><p>В ноябре 1911 года Теодор Рузвельт предложил создать национальную комиссию для контроля за организацией и капитализацией всех компаний, ведущих межштатную торговлю. Это предложение вызвало немедленную и восторженную реакцию с Уолл-стрит.</p><p>В 1912 году Артур Эдди, выдающийся корпоративный юрист, большую часть времени работавший с Standard Oil и один из создателей Федеральной Торговой Комиссии (FTC), смело заявил в своем главном труде «Новая конкуренция» о том, что всегда подразумевалось в доктринах бизнесменов: Эдди провозгласил, что «конкуренция была бесчеловечной войной, а война - адом».</p><p>Таким образом, верили и действовали крупные бизнесмены.</p><p>Тем временем, в банковской сфере, Дж. П. Морган не собирался оставаться в стороне. Поскольку Морган владел или контролировал многие крупные корпорации, он с самого начала участвовал в борьбе за регулирование. Финансовая мощь и репутация Моргана во многом были результатом его операций с американским и европейскими правительствами. Участвуя в махинациях с валютой и предоставляя займы тоталитарным европейским режимам, Морган заработал репутацию «благодетеля правительств». Одним из важнейших аспектов банковской системы начала 1900-х годов стало относительное снижение финансового господства Нью-Йорка и рост конкурентов. Морган прекрасно осознавал происходящее рассеивание банковской власти, и это его беспокоило.</p><p>Следовательно, банкиры также обратились к регулированию. С самых первых дней Морган выступал за создание центрального банка, за контроль над национальным кредитом через совет ведущих банкиров под государственным надзором. К 1907 году NCF поддержала призыв к более эластичной валюте и большей централизации банковской системы.</p><p>Нельсон Олдрич предложил законопроект о банковской реформе и созвал конференцию двадцати двух банкиров из двенадцати городов для его обсуждения. Целью конференции было «обсудить привлечение банковского сообщества к государственному контролю, осуществляемому банкирами в своих собственных интересах». Ведущий банкир Пол Варбург заявил, что «было бы благословением убрать с дороги эти мелкие банки»<a href="http://#7480">¹⁹</a>.</p><p>Большинство его коллег согласились. В 1913 году, спустя два года после конференции и урегулирования всех разногласий по поводу деталей, был принят Закон о Федеральной резервной системе. Крупные банкиры остались довольны.</p><p>Это были не единственные области, в которых проявляли активность бизнесмены и их политические приспешники. Более того, с точки зрения идеологии, они стояли за множеством «прогрессивных» действий и даже финансировали такие журналы, как «The New Republic». Теодор Рузвельт в своем послании Конгрессу 1906 года мимоходом упомянул о желательности подоходного налога, а этот принцип получил поддержку со стороны таких бизнесменов, как Джордж В. Перкинс и Карнеги, которые часто называли неравномерное распределение богатства «одним из вопиющих зол нашего времени». Многие бизнесмены выступали против этого, но, как ни странно, газета «Wall Street Journal» однозначно его поддерживала.</p><p>Принятие Закона Клейтона о защите конкуренции и создание Федеральной Торговой Комиссии произошли в 1914 году. После создания FTC приступила к попыткам завоевать &quot;доверие&quot; &quot;добропорядочных&quot; бизнесменов. В речи перед NCF, одной из движущих сил регулирования, Дж. В. Дженкс &quot;подтвердил общее чувство облегчения среди руководителей крупных корпораций и их понимание того, что FTC во всех отношениях помогает корпорациям&quot;<a href="http://#955b">²⁰</a>.</p><p>В эту критически важную эпоху я сосредоточился на одном моменте: крупный бизнес был одним из основных источников американского этатизма. Дальнейшие исследования, я убежден, покажут, что крупные бизнесмены и финансовые лидеры также были доминирующей силой, стоящей за все более интервенционистской внешней политикой Америки и за идеологией современного либерализма.</p><p>Фактически, такой анализ при продолжении исследований может показать, что американские интеллектуалы-либералы являются «цепными псами» крупных бизнесменов, немного перефразируя марксистское выражение.</p><p>Обратите внимание на то, что журнал &quot;The New Republic&quot; фактически всегда брал на себя роль защитника корпоративного государства, которое крупные бизнесмены тщательно выстраивали десятилетиями. Подумайте также о том, что такие бизнесмены, как Карнеги, не только поддерживали все упомянутые группы и программы, но также выступали за такие инициативы, как движение за усиление флота в начале века. Он продавал сталь правительству США, которая использовалась для строительства кораблей, а в пограничном споре с Венесуэлой видел возможность крупного заказа на броню для американского флота<a href="http://#979c">²¹</a>. Карнеги, наряду с Рокфеллером, а позже и Фордом, оказывал постоянную поддержку американскому либерализму через фонды, учрежденные им.</p><p>Дж. П. Морган, ключевая фигура в мире финансов, также являлся одним из главных двигателей американского этатизма. Его международные финансовые операции привели к тесному сотрудничеству с Великобританией во время Первой мировой войны. Это сотрудничество, в свою очередь, подтолкнуло Моргана убеждать президента Вильсона вступить в войну на стороне Британии, чтобы спасти миллиарды долларов в виде займов, которые могли быть потеряны в случае победы Германии.</p><p>В еще более любопытном свете предстают заявления С. Трастона Балларда, владельца крупнейшего в мире завода по переработке пшеницы, сделанные в 1914 году. Баллард не только поддерживал профессиональные училища в составе государственных школ (что перекладывало расходы на обучение налогоплательщикам), ограничения на иммиграцию и установление национальной минимальной заработной платы, но и видел и предлагал способ &quot;излечить&quot; безработицу. Он выступал за создание федеральной службы занятости, общественные работы, а если этого было недостаточно, то предлагал &quot;правительственные трудовые лагеря, где за небольшую плату предоставлялась бы работа, дополненная сельскохозяйственным и промышленным обучением&quot;<a href="http://#720e">²²</a>.</p><p>После Первой мировой войны крупные бизнесмены сыграли значительную роль в лоббировании введения обязательного государственного образования во многих штатах. Сенатор Уодсворт, выступая перед группой NCF в 1916 году, заявил, что обязательное государственное образование необходимо «для защиты нации от разрушения изнутри. Это нужно, чтобы научить мальчиков и девочек быть хорошими гражданами, защитить их от невежества и разложения». По сути, это означало, что детей заставляли ходить в школу, по сути, под дулом пистолета, чтобы подвергнуть их промыванию мозгов и заставить принять существующее положение вещей. Более того, это делалось практически в открытую для того, чтобы подавить их способность к инакомыслию (то есть способность к независимому мышлению). В том же духе Уодсворт выступал за обязательную и всеобщую военную подготовку: «Наш народ должен быть готов не только физически, но и морально. Мы должны дать понять нашим молодым людям, что они несут ответственность перед этой страной».<br>Нельзя не обратить внимание на В. Э. Мейси, президента NCF в конце войны, заявляющего, что «не будет лишним обратить внимание на почти тридцать миллионов несовершеннолетних, которые неуклонно движутся к полноценному гражданству», и задающего вопрос: «на каком этапе их пути мы должны оказать помощь в работе по ... усилению чувства ответственности и партнерства в деле поддержания и совершенствования великолепной социальной, промышленной и коммерческой структуры, которая была возведена под американским флагом». Мейси отметил, что эта потребность является самой острой. Среди американской молодежи широко распространено «равнодушие и отстраненность от индивидуальной ответственности за успешное поддержание и наращивание промышленной и коммерческой структуры, которая является нашим общим незаменимым убежищем»<a href="http://#0246">²³</a>.</p><p>Таким образом, крупный бизнес стоял за существование государственной системы образования и учебной программы. Его явная цель заключалась в том, чтобы научить молодые умы подчиняться и повиноваться, восхвалять «корпоративно-либеральную» систему, созданную политиками, множеством интеллектуалов и самими крупными бизнесменами.</p><p>Моей целью здесь было просто представить альтернативную модель исторической интерпретации ключевых событий этой критически важной эпохи американской истории. Это не марксистская, не либеральная и не консервативная интерпретация, но она может иметь некоторые элементы, общие для каждого из этих направлений.</p><p>С более идеологической точки зрения, моя цель заключалась в том, чтобы представить точный портрет одного аспекта того, «как мы оказались здесь», и указать на новый способ взглянуть на существующую систему в Америке.</p><p>Крупный бизнес, в значительной степени, являлся и остается источником американского этатизма. Если либертарианцы ищут союзников в борьбе за свободу, то предлагаю им обратить внимание на другие силы. Консерваторам также следует извлечь пользу из этого и начать видеть в крупном бизнесе не союзника, а разрушителя свободного рынка. Либералам это тоже пойдет на пользу – им стоит пересмотреть свои собственные постулаты о рынке и регулировании. В частности, им следует задуматься о природе свободного рынка и о том, почему крупный бизнес всегда выступал против него. Разве не странно, что интересы либералов и ключевых представителей крупного бизнеса всегда совпадают? Марксистам тоже не помешает переосмыслить свою экономическую теорию и задуматься, действительно ли капитализм ведет к монополии. Поскольку можно научно доказать, что экономическое планирование в чисто социалистической экономике невозможно, а полный контроль государства не идет на пользу человеку, то, возможно, марксистам также стоит взглянуть на истинную природу свободного рынка, не ограниченного государственным вмешательством.</p><p>Сами либертарианцы должны воодушевиться. Наша надежда, как бы странно это ни звучало, лежит не в каких-то остатках иллюзорного «золотого века» индивидуализма, которого никогда не было, а в завтрашнем дне. Наше время не пришло и не ушло. Его вообще никогда не было. Наша задача – сделать так, чтобы оно существовало в будущем. Выбор и борьба – за нами.</p><p>В журнале &quot;Reason&quot;, февраль 1971 г., стр. 12-18 и март 1971 г., стр. 9-12.</p><p>Перевод: Otro Mundo<br>Редактор: Сидор Пожилых<br>Канал: Рыночек порешает <br>https://t.me/rynochek_poreshayet</p><ol><li>Gabriel Kolko, The Triumph of Conservatism (Chicago: Quadrangle Publishing Co., 1967), pp. 4-5.</li><li>James Weinstein, The Corporate Ideal in the Liberal State (Boston: Beacon Press, 1968), p. ix.</li><li>Gabriel Kolko, Railroads and Regulation (Princeton: Princeton University Press, 1965), pp. 3-5.</li><li>Доказательства этого факта см. в обеих книгах Колко. Вайнштейн не учитывает этот факт в своей книге, и поэтому недооценивает его как движущую силу действий и убеждений бизнесменов.<br>Для теоретического объяснения см. Murray N. Rothbard, Man, Economy and State (Los Angeles: Nash Publishing Co, 1971), II pp. 566-585.</li><li>Kolko, Railroads, p. 26.</li><li>Kolko, Railroads, p. 17.</li><li>Два сопутствующих факта в данном случае - то, что Вандербильта нужно было &quot;обратить&quot; [в сторонника регулирования], и то, что у него были другие открытые ему варианты - сами по себе должны положить конец более упрощенным марксистским теориям &quot;классового сознания&quot;, осознания интересов и взаимосвязи со средствами производства.</li><li>Kolko, Railroads, pp. 65-66.</li><li>Kolko, Railroads, p. 74.</li><li>Важно отметить, что большинство из этих патентов, вероятно, были нелегитимны с точки зрения либертарианских теорий собственности. Дело в том, что помимо Bell и группы AT&amp;T, телефон и другие изобретения были сделаны независимо другими людьми. Однако их насильно лишили возможности пользоваться плодами своего творчества. О нелегитимности таких патентных ограничений см. Rothbard, Man, Economy and State, pp. 652-660.</li><li>Kolko, Triumph, pp. 30-39.</li><li>Weinstein, The Corporate Ideal, p. 82.</li><li>Kolko, Triumph, p. 103.</li><li>Kolko, Triumph, p. 103.</li><li>Kolko, Triumph, p. 129.</li><li>Weinstein, The Corporate Ideal, p. 180.</li><li>Kolko, Triumph, p. 180.</li><li>Kolko, Triumph, pp. 173-174.</li><li>Kolko, Triumph, p. 183.</li><li>Weinstein, The Corporate Ideal, p. 91.</li><li>Walter LaFeber, The New Empire: An Interpretation of American Expansion,1860-1890 (Ithaca: Cornell University press, 1963), pp. 239, 273n. Заметка о том, как Карнеги связывает пограничный спор с Венесуэлой с получением крупных заказов на сталь от военно-морского флота, взята из переписки Карнеги.</li><li>Weinstein, The Corporate Ideal, p. 91.</li><li>Weinstein, The Corporate Ideal, pp. 133-135.</li></ol><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=a9cc7a6105e0" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Большой бизнес — преследуемое меньшинство американского общества 
♦ Айн Рэнд]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%88%D0%BE%D0%B9-%D0%B1%D0%B8%D0%B7%D0%BD%D0%B5%D1%81-%D0%BF%D1%80%D0%B5%D1%81%D0%BB%D0%B5%D0%B4%D1%83%D0%B5%D0%BC%D0%BE%D0%B5-%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%8C%D1%88%D0%B8%D0%BD%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE-%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D1%80%D0%B8%D0%BA%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE-%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0-%D0%B0%D0%B9%D0%BD-%D1%80%D1%8D%D0%BD%D0%B4-9087bc703239?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/9087bc703239</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Sun, 12 May 2024 20:31:22 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-12-01T15:00:40.899Z</atom:updated>
            <cc:license>https://creativecommons.org/publicdomain/mark/1.0/</cc:license>
            <content:encoded><![CDATA[<h3>Большой бизнес — преследуемое меньшинство американского общества</h3><h3>Айн Рэнд</h3><p>Если некая маленькая группа людей всегда считается виновной стороной в случае всякого ее столкновения с любой другой группой, невзирая на реальную суть и обстоятельства конфликта, — разве это не преследование? Если эту группу всегда заставляют расплачиваться за грехи, ошибки или недостатки любой другой группы, разве это не преследование? Если эта группа вынуждена жить под пятой молчаливого террора, по особым законам, которым неподсудны все остальные люди на свете, по законам, которых обвиняемый не в силах ни понять, ни предугадать заранее, по законам, которые обвинитель может трактовать, как ему только заблагорассудится, — разве это не преследование? Если эту группу карают не за ее недостатки, но за достоинства, не за бездарность, но за способности, не за неудачи, но за успехи, и чем крупнее успех, тем суровее кара, — разве это не преследование? Если вы ответили «да» — спросите себя, какую чудовищную несправедливость вы допускаете, поддерживаете или совершаете сами.</p><p>Группа, о которой я говорю, — это бизнесмены Америки. В наши дни защита прав меньшинств практически единогласно провозглашена нравственным принципом высочайшей пробы. Но этот принцип, запрещающий дискриминацию, большинство «либеральных» интеллектуалов воплощает в жизнь дискриминационным образом: исключительно в приложении к расовым либо религиозным меньшинствам. К маленькому, эксплуатируемому, очерняемому, беззащитному меньшинству, которое состоит из бизнесменов, он не применяется. Но все беззакония, творимые по отношению к расовым или религиозным меньшинствам, имеют свои столь же некрасивые, бесчеловечные параллели в том, чему подвергаются бизнесмены.</p><p>Задумайтесь, к примеру, какая это подлость — никого не выслушав, невзирая на факты, одних людей проклинать, а других прощать. Нынешние «либералы» считают бизнесмена виновной стороной в любом конфликте с профсоюзом, без учета фактов и обстоятельств дела, и кичатся тем, что не отступятся от пикетчиков «никакими правдами и неправдами». Задумайтесь, какая это подлость — судить людей по двойным стандартам и отказывать одним в правах, дарованных другим.</p><p>Нынешние либералы признают право трудящихся (большинства) зарабатывать на жизнь (получать зарплату), но отказывают бизнесменам (меньшинству) также зарабатывать на жизнь (извлекать прибыль). Если рабочие борются за повышение зарплаты, это приветствуется как «общественный прогресс»; если бизнесмены стремятся повысить прибыль, это охаивается как «эгоистическая алчность». Если уровень жизни рабочих низок, «либералы» винят в этом бизнесменов; но если бизнесмены пытаются увеличить экономическую эффективность своей фирмы, расширить рынки сбыта, наращивать финансовую окупаемость своих проектов, что позволяет понизить цены и повысить зарплату, те же самые «либералы» клянут их за «торгашество». Если некоммерческий фонд — то есть, подчеркиваю, организация, которая не сама заработала свой капитал, — спонсирует какую-то телепередачу, пропагандируя свою конкретную позицию, «либералы» объявляют это «просвещением», «образованием», «искусством» и «службой на благо общества»; если же бизнесмен спонсирует телепередачу и хочет, чтобы та отражала его позицию, «либералы» вопят, что это «цензура», «давление» и «диктаторский режим».</p><p>Когда три местных отделения Международного братства водителей грузовиков 15 дней отказывались возить в город Нью-Йорк молоко — со стороны «либералов» не было слышно ни криков возмущения этим аморальным поступком, ни проклятий; но только вообразите, что начнется, если поставки молока, пусть даже на час, прекратят бизнесмены — с ними быстро расправятся при помощи такой узаконенной разновидности погромов и «судов Линча», как «трастовые аресты». Сталкиваясь где бы то ни было, в любой культуре, в любую эпоху, в любом обществе с феноменом предвзятости, несправедливости, преследования и слепой, безрассудной ненависти к некому меньшинству — ищите шайку, которой эта травля приносит выгоду, ищите тех, чьим тайным интересам служит освященное жертвоприношение данных конкретных лиц. Вы непременно обнаружите, что преследуемое меньшинство служит козлом отпущения для неких сил, которые стараются не разглашать свои собственные цели. Каждое общественное движение, планирующее поработить страну, каждая диктатура или потенциальная диктатура нуждаются в меньшинстве, которое можно превратить в козла отпущения, виновного в невзгодах народа, и под этим предлогом оправдать свои собственные претензии на диктаторскую власть.</p><p>В Советской России таким козлом отпущения стала буржуазия; в нацистской Германии — евреи; в Америке — бизнесмены. К диктатуре Америка еще не пришла. Но дорога к ней прокладывается уже не одно десятилетие — американские бизнесмены служат козлами отпущения для «государственнических» движений самого разного толка: коммунистических, фашистских, сторонников «всеобщего благосостояния». За чьи грехи и злодейства спрашивают с бизнесменов? За грехи и злодейства чиновников. Отождествление экономической власти с властью политической — это отравленный «комплексный обед» из идей, навязываемый нам теоретиками этатизма. Вы все знакомы с ним по таким избитым афоризмам, как «голодный человек — человек несвободный» или «рабочему без разницы, кто ему отдает приказы — бизнесмен или чиновник». Большинство людей принимает эти заблуждения за чистую монету — в то же самое время зная, что беднейший батрак в Америке пользуется куда большей свободой и безопасностью, чем обеспеченный комиссар в Советской России. Каков же основной, фундаментальный, ключевой принцип, отличающий свободу от рабства? Это принцип добровольного действия, противопоставляемого физическому насилию или принуждению.</p><p>Разница между властью политической и всеми другими видами «власти» над обществом, между правительством и любой частной организацией, состоит в том, что правительству принадлежит узаконенная монополия на применение физической силы. Этот отличительный признак так важен, а его значение в наши дни так редко признается, что я просто вынуждена заострить на нем ваше внимание. Позвольте повторить: правительству принадлежит узаконенная монополия на применение физической силы. По закону ни один индивид, ни одна группа граждан, ни одна частная организация не имеют права первыми применять физическую силу против других индивидов или групп, а также принуждать их действовать в противоречии с их собственным добровольным выбором. Такую власть имеет только правительство. Действия правительства по самой своей природе направлены на принуждение. Политическая власть по природе своей есть власть принуждать к подчинению под угрозой телесного и материального урона: угрозой экспроприации собственности, заключения под стражу или под угрозой смерти. Туманные метафоры, наспех выдуманные образы, а также заблуждения (вроде «голодный человек — человек несвободный») не меняют того факта, что властью физического насилия является исключительно политическая власть, а слово «свобода» в политическом контексте имеет лишь один смысл — отсутствие физического насилия. Правительству свободной страны приличествует выполнять одну-единственную функцию — осуществлять защиту прав личности, то есть, подчеркиваю, защищать индивида от физического насилия. Подобное правительство не имеет права первым применять физическую силу к кому бы то ни было — ведь индивид тоже лишен этого права и, соответственно, не может никому его делегировать. Но индивид наделен другим правом — правом самозащиты; его-то он и делегирует правительству, которое должно осуществлять это право в упорядоченной, определенной законом форме. Справедливое правительство имеет право применять физическую силу только в качестве меры воздействия и только против тех, кто применяет ее первыми. Функции справедливого правительства таковы: полиция защищает граждан от преступников; вооруженные силы — от иноземных захватчиков; судебные учреждения оберегают собственность граждан и заключенные ими договоры от нарушений посредством насилия или мошенничества, а также улаживают конфликты между гражданами в соответствии с объективно сформулированными законами. Эти политические принципы и стали основой Конституции США; основой, которая подразумевается, но не излагается открытым текстом. В Конституции имелись противоречия, позволившие государственникам найти лазейку и, расширив ее, постепенно разрушить все здание.</p><p>Государственник — это человек, считающий, что некоторые люди имеют право принуждать, подвергать насилию, порабощать, обкрадывать и убивать других людей. Чтобы воплотиться в жизнь, эта позиция должна быть укомплектована политической доктриной, признающей за правительством — государством — право первым применять физическую силу против собственных граждан. Как часто следует применять силу, против кого, до какой степени, с какой целью и в чьих интересах — это уже неважно.</p><p>Фундаментальный принцип и конечные результаты всех государственнических доктрин одни и те же: диктатура и разрушение. Остальное — лишь дело времени. Теперь рассмотрим вопрос об экономической власти. Что такое экономическая власть? Это власть производить и торговать произведенным продуктом. В свободной экономической системе, где ни один человек и ни одна группа людей не могут использовать физическое насилие против кого-либо, экономической власти можно достичь лишь добровольным путем: по добровольному выбору и согласию всех, кто участвует в процессе производства и торговли. В свободной рыночной экономике все цены, зарплата и прибыли детерминированы — не капризами богачей либо бедняков, не чьей бы то ни было «алчностью» либо нуждой — но законом спроса и предложения. Механизм свободного рынка отражает и суммирует все экономические предпочтения и решения всех участников. Люди торгуют своими товарами и услугами по обоюдному согласию к обоюдной выгоде, в соответствии со своей личной, никем не навязываемой оценкой ситуации. Человек может разбогатеть лишь в том случае, если он в состоянии предложить лучшие ценности — усовершенствованные товары или услуги по более низкой цене, чем те, что предлагают другие. В условиях свободного рынка богатство приобретается путем свободного, всеобщего, «демократического» голосования — через продажи и покупки, совершаемые каждым индивидом, который принимает участие в экономической жизни страны. Выбирая данный продукт, а не какой-то иной, вы голосуете за преуспевание его производителя. При голосовании такого рода каждый голосует лишь в тех областях, в которых компетентен: по поводу того, что он сам предпочитает, чем интересуется, в чем нуждается. Никто не властен решать за других или подменять чужое мнение своим; никто не властен сам себя назначить «голосом народа», сделав народ безгласным и бесправным. А теперь позвольте сообщить, чем отличается экономическая власть от политической: экономическая власть осуществляется позитивными средствами, предлагая людям вознаграждение, стимул, плату, ценность; политическая власть осуществляется негативными средствами, зиждясь на угрозе наказания, физического вреда, заключения под стражу, умерщвления. Орудие бизнесмена — ценности; орудие чиновника — страх. Индустриальный прогресс, которого добилась Америка за краткий полуторавековой период, стал легендой: ему нет аналогов ни в одном другом уголке Земли. Американские бизнесмены как класс проявили величайшую гениальность в области производства и достигли самых блестящих успехов, какие только отмечены в экономической летописи человечества. Как же их вознаградила наша культура и ее столпы-интеллектуалы? Поставила в положение ненавистного, преследуемого меньшинства. В положение козла отпущения за злодеяния чиновников. Чистого, нерегулируемого капитализма на свете не существует и еще не существовало нигде и никогда. Существовали лишь так называемые «экономические системы смешанного типа», то есть смесь, в той или иной пропорции, свободы и контроля, добровольного выбора и правительственного насилия, капитализма и этатизма. Америка была самой свободной страной на свете, но элементы этатизма присутствовали в ее экономике с самого начала. Эти элементы пошли в рост под влиянием американских интеллектуалов, в большинстве своем приверженных философии этатизма.</p><p>Интеллектуалы — идеологи, интерпретаторы, оценщики событий общественной жизни — соблазнились возможностью захватить политическую власть, от которой отказались все остальные слои общества, и установить отвечающий их представлениям «хороший» общественный строй под дулом пистолета, то есть, подчеркиваю, посредством узаконенного физического насилия.</p><p>Свободных бизнесменов они проклинали, видя в них образчик «эгоистичной алчности», а чиновников восславляли, провозглашая «слугами народа». Анализируя социальные проблемы, эти интеллектуалы постоянно хулили «экономическую власть» и обеляли власть политическую, тем самым сваливая бремя вины с политиков на бизнесменов. Все злодейства, злоупотребления и несправедливости, традиционно приписываемые бизнесменам и капитализму, имели своей причиной отнюдь не свободный рынок или нерегулируемую экономику, но вмешательство правительства в экономическую жизнь.</p><p>Гиганты американской промышленности — например, Джеймс Джером Хилл, коммодор Вандербильт, Эндрю Карнеги, Дж. П. Морган — «сделали себя сами», сколотив капитал благодаря личным способностям, а также свободному товарно-денежному обмену на свободном рынке. Но существовала и другая порода бизнесменов: плоды смешанной экономики, люди с политическими связями, которые делали деньги благодаря полученным от правительства особым привилегиям, — такова была «Большая четверка» Центрально-Тихоокеанской железной дороги. Именно стоявшая за действиями подобных бизнесменов политическая власть — власть искусственных, незаслуженных, экономически несправедливых привилегий — вызывала неурядицы в экономике страны, трудности, спады и все усиливающиеся протесты масс. Но виновниками всего этого считались свободный рынок и свободные бизнесмены. Любое катастрофическое последствие правительственного контроля использовалось как оправдание для расширения контроля и власти правительства над экономикой. Если бы меня попросили выбрать дату, которая знаменует роковой поворот на дорогу, ведущую к окончательной гибели американской промышленности, а также самый позорный законодательный акт, я выбрала бы 1890-й год и Закон Шермана[17] — этот зародыш, из которого выросла гротескная, иррациональная, злокачественная опухоль, состоящая из неисполнимых, не подлежащих рассмотрению в суде противоречий под названием «антитрестовские законы» (они же — антимонопольные). Согласно антимонопольным законам, человек становится преступником в тот же миг, как начинает заниматься бизнесом, что бы он ни делал. Если он исполняет один из этих законов, ему угрожает уголовная ответственность по нескольким другим. Например, если он устанавливает цены, которые покажутся каким-то чиновникам слишком высокими, его можно будет привлечь за монополию, а точнее, за успешное «намерение монополизировать рынок»; если установленные им цены ниже, чем у его конкурентов, его можно привлечь за «нечестную конкуренцию», или «ограничение свободы торговли»; если же он устанавливает те же цены, что и его конкуренты, его можно привлечь за «тайное соглашение», или «сговор».</p><p>Рекомендую вам ознакомиться с замечательной книгой под названием «Антитрестовские законы США» (The Antitrust Lows of the U.S.A.), написанной Э.Д. Нилом. Это научное, бесстрастное, объективное исследование; автор, английский государственный служащий, не является приверженцем идей свободного предпринимательства; судя по всему, его скорее можно отнести к «либералам». Но он не путает факты с интерпретациями, а тщательно разделяет их; а факты, которые он излагает, — это просто роман ужасов.</p><p>Мистер Нил подчеркивает, что стержнем антимонопольных законов является запрет на «ограничение свободы торговли» — и что точно сформулировать, в чем, собственно, состоит «ограничение свободы торговли», невозможно.</p><p>Соответственно, никто не в силах сказать, что именно запрещает или разрешает человеку этот закон; интерпретация всецело остается на совести судебных учреждений. Чтобы уяснить для себя современный смысл этих законов хотя бы в общих чертах, бизнесмен или его поверенный должен изучить весь корпус так называемого прецедентного права — полные материалы судебных дел, прецедентов и решений; вот только завтра, на следующей неделе или в будущем году прецеденты могут быть попраны, а решения — аннулированы. «С 1890 года суды США постоянно пытаются на примере каждого отдельного дела определить, что именно запрещает данный закон. Ни одно широкое определение, по сути, не в состоянии раскрыть смысл этого статута...» Это значит, что бизнесмен никак не может узнать заранее, являются ли его действия законными или противозаконными, виновен он или нет. Это значит, что бизнесмен должен жить под дамокловым мечом внезапной, непредсказуемой катастрофы, под риском потерять все имущество или быть приговоренным к тюремному заключению; его карьера, репутация, собственность, капитал, труды всей его жизни отдаются на милость любого амбициозного молодого чиновника, который по любой причине, будь то интересы общества или что-то личное, властен возбудить против бизнесмена дело. Законы с обратной силой (или ex post facto) — иными словами, законы, карающие человека за деяние, которое в момент его совершения не считалось преступным, — не признаны всей традицией англосаксонской юриспруденции и, более того, прямо противоречат ей. Это форма преследования, практикуемая только диктаторскими режимами и запрещенная всеми цивилизованными кодексами законов.</p><p>Она запрещена и Конституцией США. Считается, что в Соединенных Штатах законов с обратной силой не существует и их ни к кому не применяют — ни к кому, кроме бизнесменов. Ситуация, когда человек вплоть до вынесения ему приговора не имеет способа узнать, законно или противозаконно он поступил когда-то, очевидно, является примером применения закона с обратной силой.</p><p>Рекомендую вам блестящую маленькую книжицу Гарольда Флеминга под названием «Десять тысяч заповедей» (Ten Thousand Commandments). Она написана общедоступным языком и — ясно, просто, логично, с множеством подробных, документированных примеров из жизни, — рисует такую яркую картину антимонопольных законов, что слово «кошмар» в применении к ним кажется слишком слабым определением. «Одна из опасностей, — пишет Флеминг, — которых должны остерегаться нынешние предприниматели, состоит в том, что некая политика, которой вы сегодня решили придерживаться по совету самых компетентных юристов, в будущем году может быть объявлена противоправной. В таком случае преступление и наказание возникают &quot;задним числом&quot;... Другая опасность — возможность исков о возмещении убытков в тройном размере, которые также могут быть поданы задним числом. Фирмы, которые с самыми благими намерениями нарушили закон в силу вышеописанных обстоятельств, подлежат искам о троекратном возмещении убытков по антимонопольным законам, даже когда их преступление — это деяние, которое в момент его совершения единодушно считалось вполне законным и этичным, а противоправным оказалось лишь вследствие обновленной интерпретации закона».</p><p>Что говорят на эту тему бизнесмены? В докладе под названием «Презумпция виновности» (18 мая 1950 года) Бенджамин Ф. Фейрлесс, тогдашний президент United States Steel Corporation, сказал: «Джентльмены, вам и без меня известно, что в случае, если у нас сохранится существующая система законов — и если мы беспристрастно будем применять ее ко всем нарушителям, — управление практически всеми фирмами Америки, как крупными, так и мелкими, будет осуществляться на расстоянии, из Атланты, Синг-Синга, Ливенуорта и Алькатраса». Правовая оценка действий настоящих преступников значительно справедливее той, которой удостаиваются действия бизнесменов.</p><p>Права преступника<br>защищены объективным законодательством, объективными процессуальными нормами, объективными нормами доказательственного права. Пока его вина не доказана, преступник наделен презумпцией невиновности. Только бизнесмены — производители, добытчики, кормильцы, атланты, несущие на своих плечах всю нашу экономику, — считаются виновными от природы; только от них требуют доказательств их невиновности в отсутствие каких бы то ни было четких критериев невиновности либо доказательств вины, только их отдают на волю капризов, благосклонности или злого умысла любого политика, который жаждет саморекламы, любого расчетливого государственника, любой завистливой посредственности, которая, случайно пробравшись в государственный аппарат, просто пожелает развлечься борьбой с монополиями.</p><p>Лучшие или просто более-менее порядочные государственные служащие много раз протестовали против необъективного характера антимонопольных законов.</p><p>В том же докладе мистер Фейрлесс цитирует заявление Лоуэлла Мейсона, тогдашнего члена Федеральной комиссии по делам торговли: «Американский деловой мир подвергается преследованиям, издевательствам и даже, можно сказать, избиениям со стороны правовой системы; многие из ее законов несправедливы, непонятны и не имеют исковой силы. В законах, регулирующих торговлю между разными штатами, царит такой сумбур, что правительство может подобрать обвинение буквально против любого концерна, который оно захочет привлечь к суду. Заявляю — эта система возмутительна». Далее мистер Фейрлесс цитирует письменное замечание члена Верховного суда США Джексона, сделанное в тот период, когда последний возглавлял антитрестовское отделение департамента юстиции: «Юристы не имеют возможности определить, какое деяние в сфере бизнеса будет квалифицировано судом как законное.</p><p>Эта ситуация приводит в замешательство как бизнесменов, желающих подчиняться закону, так и правительственных чиновников, пытающихся исполнять закон». Однако не все представители власти разделяют это замешательство. В книге Флеминга цитируется нижеследующее заявление Эммануэля Селлера, председателя юридического комитета палаты представителей, сделанное им на симпозиуме Ассоциации адвокатов штата Нью-Йорк в январе 1950 года: «Я хочу открыто заявить, что буду энергично бороться против любых антитрестовских законов, для которых будет характерно подробное перечисление нарушений и замена общих принципов перечнями частностей. Дабы обеспечивать динамичность общества, закон должен оставаться пластичным, как вода». А я, в свою очередь, хочу открыто заявить, что «пластичный закон» — это эвфемизм для «произвола власти» (ведь «пластичность» — основная черта права при всякой диктатуре) и что «динамичное общество», чьи законы, пластичные как вода, выходят из берегов и затопляют всю страну, можно найти в нацистской Германии либо в Советской России. Трагическая ирония всей этой истории в том, что антимонопольные законы были созданы и доселе поддерживаются так называемыми «консерваторами», якобы защищающими свободу предпринимательства. Это прискорбное доказательство того факта, что у капитализма никогда не было истинных защитников среди философов. Отсюда также ясно, что у людей, провозглашавших себя защитниками капитализма, напрочь отсутствовали политическая принципиальность, знания об экономике и понимание характера политической власти.</p><p>Концепция свободной конкуренции, осуществляемой по закону, — это абсурд. Это значит: под дулом пистолета принуждать людей к свободе. Это значит: отдать защиту свободы личности в руки деспотической власти железных бюрократических циркуляров. Каковы были исторические предпосылки, приведшие к принятию Закона Шермана? Процитирую книгу Нила: «В 70–80-е годы XIX века силы, стоявшие за движением, которое добивалось срочного принятия этих законов, все крепли и крепли... После Гражданской войны основной мишенью подозрений и враждебности стали железные дороги с их привилегиями, чартерами и субсидиями. Возникло много организаций с такими откровенными названиями, как &quot;Национальная антимонопольная лига за удешевление грузовых железнодорожных перевозок&quot;». Вот красноречивый пример того, как бизнесмены становились козлами отпущения за грехи политиков. Люди бунтовали именно против привилегий, дарованных политиками: чартеров и субсидий для железных дорог; именно эти привилегии поставили железные дороги Запада вне конкуренции и наделили их монопольной властью, со всеми вытекающими из этого возможностями злоупотреблений. Но средство против этого, внесенное в свод законов республиканским конгрессом, состояло в попрании свободы бизнесменов и расширении власти политиков над экономикой.</p><p>Если вы хотите увидеть подлинную трагедию Америки, сравните идеологическую мотивировку антимонопольных законов с их реальными результатами. Вновь процитирую книгу мистера Нила: «По-видимому, недоверие американцев ко всем носителям неограниченной власти — это и есть сокровенная, извечная причина принятия антитрестовской политики, более серьезная, чем все экономические позиции или радикальные политические тенденции. Это недоверие можно наблюдать в разных сферах жизни американцев... Оно отражено в теориях &quot;сдержек и противовесов&quot; и &quot;разделения властей&quot;. В США тот факт, что некоторые люди имеют власть над действиями и капиталами других, иногда признается неизбежным, но никогда не считается чем-то положительным. Всегда существует надежда, что любой конкретный носитель власти — и политической, и экономической (курсив мой. — А.Р.) — не защищен от посягательств со стороны других властей... С этим фундаментальным основанием антитрестовского законодательства вполне согласуется его опора не на административные регулятивные механизмы, а на юридический процесс и средства судебной защиты.</p><p>Знаменитый принцип, закрепленный в Декларации прав жителей республики Массачусетс, — &quot;правление на основании закона, а не по воле людей&quot; — этот любимый афоризм американцев представляет собой ключ к смыслу антимонопольных законов. Без него невозможно объяснить, почему, на удивление всем зарубежным наблюдателям, в США так спокойно мирятся с антитрестовским курсом те же самые слои, особенно &quot;большой бизнес&quot;, которые часто попадают под его бич». Вот в чем трагедия. Вот к чему приводит отсутствие четкой философской теории, которая руководила бы человеческими поступками и намерениями. Первое свободное общество в истории человечества уничтожило свою свободу — во имя ее защиты. Неумение отличить политическую власть от экономической позволило людям предположить, что насилие может стать подходящим «противовесом» производства, что первое и второе — действия одного порядка, могущие служить взаимными регуляторами, что «авторитет» бизнесмена и «авторитет» чиновника — взаимозаменяемые вещи, соперничающие за одну и ту же социальную роль. Стремясь к «правлению на основании закона, а не по воле людей», сторонники антитрестовских законов передали всю экономику Америки во власть капризной воле людей, до которой далеко любой диктатуре. В отсутствие каких бы то ни было рациональных оценочных критериев люди пытались судить о бесконечно сложных проблемах свободного рынка, руководствуясь поверхностной идеей «большого». Это можно слышать и по сей день: «большой бизнес», «большое правительство», «большие профсоюзы» осуждаются как враги общества без учета характера, причин и функций их «большой величины», словно быть большим само по себе уже дурно. Рассуждая в таком духе, можно заключить, что «большой гений» — например Эдисон, — и «большой гангстер» — например Сталин, — злодеи одного и того же порядка: один заполонил мир бессчетными ценностями — изобретениями, а второй — бесчисленными могилами, но оба делали свое дело в очень большом масштабе. Сомневаюсь, что найдется человек, который поставит знак равенства между Эдисоном и Сталиным, — но между ними та же разница, что и между большим бизнесом и большим правительством. Единственное средство, благодаря которому правительство может стать большим, — это физическая сила; единственное средство, благодаря которому бизнес может стать большим в условиях свободной экономики, — это успешный производительный труд.</p><p>В реальности для существования свободной конкуренции необходим один-единственный фактор: чтобы механизм свободного рынка работал беспрепятственно, не стесняемый ничем. Единственная мера, которую может принять правительство, чтобы защитить свободу конкуренции, это соблюдать принцип «Laissez-faire!» (это выражение можно вольно перевести как «Не мешайте!»). Но антимонопольные законы создали прямо противоположные условия — и дали результаты, прямо противоположные задуманным. С помощью законов конкуренцию регулировать нельзя; нет критериев, которые позволяли бы установить, кто с кем вправе конкурировать, сколько конкурентов должно существовать в каждой отрасли; какова должна быть их относительная мощь или их так называемые «важнейшие рынки», какие цены они должны устанавливать, какие методы конкуренции «справедливы», а какие «несправедливы». Ни на один из этих вопросов нельзя ответить — это все вопросы того рода, на какие в силах ответить только механизм свободного рынка. В отсутствие принципов, стандартов или критериев, которыми можно было бы руководствоваться, антимонопольное прецедентное право представляет собой летопись семидесяти лет софистики, казуистики и мелочного педантизма, нелепого, оторванного от действительности не менее, чем диспуты средневековых схоластов. Разница только одна: у схоластов было больше резонов для вопросов, которые они поднимали, да и от исхода их диспутов не зависели жизнь и судьбы конкретных людей. Позвольте привести несколько примеров антитрестовских судебных процессов.</p><p>В деле «Associated Press против США» 1945 года агентство Associated Press было признано виновным, так как его уставные нормы ограничивали количество членов агентства и очень затрудняли процесс приема в него новоучрежденных изданий. Процитирую книгу мистера Нила: «В защиту Associated Press был высказан аргумент, что существуют и другие агентства новостей, от которых новые издания могут получать информацию... Суд решил, что... Associated Press коллективно организовано таким образом, что его члены оказываются в более выгодном положении и более конкурентоспособны, чем не-члены, и, следовательно, оно тем самым ограничивает свободу торговли, хотя на не-членов и не оказывается принуждение к отказу от конкуренции. [Служба новостей Associated Press расценивается как столь ценное учреждение, что, сделав ее услуги эксклюзивными для себя, члены ассоциации создают реальные трудности для потенциальных конкурентов (курсив здесь и далее мой. — А.Р.)...] Тот факт, что члены создали это учреждение... для себя, не является оправданием; новые издания все равно должны получить возможность пользоваться им на разумных условиях, если только для них не будет эффективнее участвовать в конкурентной борьбе без пользования им». Чьи, собственно, права тут попраны? И чей, собственно, каприз осуществляется властью закона? Что нужно для того, чтобы удостоиться статуса «потенциального конкурента»?</p><p>Если завтра я вздумаю конкурировать с General Motors, какими своими учреждениями эта компания будет вынуждена со мной поделиться, чтобы для меня было «эффективно» с ними конкурировать? В деле «Migram против Loew&#39;s» 1951 года тот факт, что некий кинотеатр безуспешно пытался получить от крупных дистрибьюторов кинофильмов картины из категории премьерных, был квалифицирован как доказательство сговора дистрибьюторов. Каждая из фирм, очевидно, имела веские причины для отказа кинотеатру, и защита заявила, что каждый дистрибьютор принимал свое решение самостоятельно, не зная о решениях других. Но суд постановил, что «явно схожие методы ведения дел» являются достаточным доказательством сговора и что «дополнительные доказательства существования реального соглашения между ответчиками не требуются». Апелляционный суд поддержал это решение, постановив, что такая улика, как схожие деяния, позволяет возложить заботу о доказательствах на самих ответчиков: те, дескать, должны «предоставить объяснения своих предполагаемых согласованных действий», будто они и так этих объяснений не предоставили. Задумаемся, на какие выводы наталкивает данное дело. Если три бизнесмена независимо друг от друга приходят к одному и тому же очевидному, лежащему на поверхности решению — они, что же, должны доказывать отсутствие сговора между собой? А если два бизнесмена замечают, что третий осуществляет некую разумную идею, — должны ли они бояться ее перенять, из страха быть обвиненными в сговоре? Допустим, идею переняли — не потащат ли ее автора в суд, чтобы обвинить в сговоре на основании действий двух людей, о которых он в жизни не слыхивал? И как он должен «предоставлять объяснения» своего гипотетического проступка и доказывать свою невиновность? В том, что касается патентов, антимонопольные законы вроде бы уважают права владельца патента — до той поры, пока он пользуется этим патентом в одиночку, ни с кем не делясь. Но если он предпочитает не ввязываться в патентную войну с конкурентом, который владеет патентами той же широкой категории, — если они оба отказываются от политики «человек-человеку-волк», в которой так часто обвиняют бизнесменов, — если они решают создать патентный пул и предоставить лицензии на его использование кучке других производителей, которых выберут сами, — тогда антимонопольные законы возьмутся за них обоих.</p><p>В случае патентного пула наказание предполагает принудительное предоставление лицензий на патенты всякому, кто только пожелает, — либо решительную конфискацию патентов. Процитирую книгу Нила: «Принудительное предоставление лицензий на патенты — даже действительные патенты, приобретенные законным образом благодаря изобретательской деятельности служащих самой этой компании, — применяется не для наказания фирм, а для того, чтобы впустить на рынок конкурирующие компании... Например, в деле &quot;ICI and duPont&quot; в 1952 году судья Райан... принял решение о принудительном предоставлении лицензий на существующие патенты в отраслях, к которым относились их ограничительные соглашения, а также на патенты на улучшения, но не на новые патенты в этих отраслях. В данном случае была принята еще одна дополнительная мера, которая в последнее время получила широкое распространение: и ICI, и duPont было вменено в обязанность снабжать всех желающих по разумной цене техническими руководствами с подробным изложением методов практического использования патентов». Обратите внимание — это не расценивается как «карательная мера»! Чьи, собственно, разум, таланты, достижения и права приносятся тут в жертву — и ради чьей незаслуженной выгоды? Самое шокирующее решение суда в этой мрачной череде (вплоть до 1961 года) было вынесено — как, в сущности, и следовало ожидать — видным «консерватором», судьей Лернедом Хэндом. Его жертвой была ALCOA. Это было дело «Соединенные Штаты против Aluminum Company of America» 1945 года. По антитрестовским законам монополия как таковая еще не противоправна; противоправно «намерение монополизировать». Чтобы признать ALCOA виновной, судья Лернед Хэнд должен был найти доказательства того, что ALCOA агрессивными мерами старалась вытеснить конкурентов с рынка. Вот какие улики он нашел и взял за основу решения, которое перекрыло кислород одному из крупнейших промышленных концернов Америки.</p><p>Процитирую мнение судьи Хэнда: «Не было неизбежным фактом, что она [ALCOA] будет всегда предвосхищать заранее повышение спроса на металл в слитках и окажется готова удовлетворять его. Ничто не заставляло ее удваивать и учетверять свои мощности прежде, чем на рынок выйдут другие. Она настаивает, что никогда не вытесняла конкурентов; но мы не можем и помыслить о более эффективном способе вытеснения, чем постоянное стремление использовать любую новую благоприятную возможность, как только она появляется, и противопоставлять всякому новичку новые мощности, уже включенные в огромную структуру, имея на своей стороне преимущество опыта, связей с торговыми партнерами и элитарные кадры». Здесь беззастенчиво обнажаются смысл и цели антимонопольных законов: наказать талант за талантливость, наказать успех за успешность и принести плодотворный гений в жертву требованиям завистливой посредственности.</p><p>Если приложить этот принцип к любой производительной деятельности, если запретить умному человеку «использовать любую новую благоприятную возможность, как только она появляется», чтобы, не дай бог, не отбить охоту у какого-нибудь дурня или труса, который вздумает с ним соперничать; это будет означать, что никто из нас, вне зависимости от его профессии, не должен вырываться вперед, совершенствоваться, расти, поскольку личное совершенствование в любой его форме — будь то высокая скорость печати машинистки, лучшая картина художника, повышенный процент исцеленных у врача — может отбить охоту у новичков, которые еще не принялись за дело, но рассчитывают состязаться с лучшими. В качестве последнего, завершающего штриха я процитирую примечание мистера Нила к его отчету о деле ALCOA: «Интересно отметить, что главным доводом, на основании которого экономические обозреватели бранили алюминиевую монополию, был именно тот факт, что ALCOA постоянно упускала возможности для экспансии и так недооценила спрос на металл, что на заре обеих мировых войн Соединенные Штаты испытывали острую нехватку производственных мощностей». А теперь я попрошу вас держать в голове характер, суть и реальные результаты антимонопольных законов, пока я буду описывать кульминацию, по сравнению с которой меркнут прочие страницы этой отвратительной летописи: дело General Electric от 1961 года. Перечень обвиняемых по этому делу читается как список героев отрасли производства электротехнического оборудования: General Electric, Westinghouse, Allis-Chamers и еще 26 компаний поменьше. Их преступление состояло в том, что они снабдили вас всеми незаменимыми удобствами и благами электрической эры, от тостеров до генераторов. Именно за это преступление их и покарали — поскольку они не могли снабжать нас всем этим и вообще заниматься бизнесом, не нарушая антимонопольных законов.</p><p>Против них было выдвинуто обвинение в заключении тайных соглашений по установлению цен на свою продукцию и в мошенничестве с ценами на торгах. Но в отсутствие таких соглашений крупные компании могли так сбить цены, что мелкие производители, не имея возможности с ними соперничать, разорились бы, в то время как те же самые крупные компании, согласно все тем же антимонопольным законам, угодили бы под суд по обвинению в «намерении монополизировать». Процитирую статью Ричарда Остина Смита под названием «Невероятный электрический заговор» в журнале Fortune (апрель и май 1961 года): «Если General Electric решит занять 50% рынка, это нанесет смертельную рану даже таким сильным компаниям, как I-T-E Circuit Breaker». В той же статье показано, что соглашения по установлению цен не приносили выгоды General Electric, а напротив, наносили урон ее интересам, что, по сути, GE оказалась в роли «дойной коровы», и ее руководство, зная об этом, хотело выйти из «заговора», но оказалось в безвыходной ситуации (из-за антитрестовских и других правительственных постановлений). Лучшим доказательством того, что антимонопольные законы были главной причиной, вынудившей электротехническую промышленность к «сговору», стали последствия этого дела — в том, что касалось «решения суда в соответствии с заключенным сторонами мировым соглашением». Когда компания General Electric объявила о своем намерении понизить цены до предела, запротестовали именно мелкие компании и правительство.</p><p>В статье мистера Смита упомянуто, что встречи «заговорщиков» начались в результате учреждения Департамента по ценообразованию. Во время войны цены на электрооборудование были фиксированными — их устанавливало правительство, и высшие руководители в области электротехнической промышленности устраивали совещания для обсуждений общего курса. Этот обычай удержался и после ликвидации данного ведомства. Можно ли вообразить себе логику, по которой политика фиксированных цен является преступлением, если ее практикует бизнесмен, но заботой об обществе, если ее практикует правительство? Даже в мирное время найдется много отраслей — например, автомобильные грузоперевозки, — в которых цены фиксирует правительство. Если фиксирование цен вредит конкуренции, промышленности, производству, потребителю, экономике в целом и «интересам общества» — как утверждают сторонники антимонопольных законов, — то каким же образом эта же вредоносная политика в руках правительства оборачивается благотворной? Поскольку на этот вопрос нет рационального ответа, я советую вам усомниться в экономических познаниях, намерениях и мотивах ярых борцов с монополиями. Электрические компании даже не пытались защищаться от обвинения в «заговоре». Дело в том, что антитрестовские законы представляют такую смертельную опасность для тех, кто пытается оправдаться, что защита становится практически невозможной. В этих законах сказано, что на компанию, признанную виновной в нарушении антитрестовских законов, может подать в суд любой ее клиент, считающий себя пострадавшим, и требовать троекратного возмещения убытков. В случае такого крупномасштабного дела, как процесс над электротехнической промышленностью, подобные иски о возмещении убытков могут, как это легко себе представить, разорить всех ответчиков подчистую. Перед лицом подобной угрозы кто сможет или захочет защищаться в суде, где нет ни объективных законов, ни объективных критериев вины или невиновности, ни объективного способа оценить свои шансы на успех? Попытайтесь вообразить, какие крики негодования, какие протесты раздадутся со всех сторон, если какую-либо другую группу людей, какое-либо другое меньшинство подвергнут суду, где приняты все меры, чтобы сделать защиту невозможной, — или где законы предписывают: чем серьезнее обвинение, тем опаснее защита.</p><p>Очевидно, в случае с истинными преступниками верно прямо противоположное: чем серьезнее преступление, тем больше предосторожностей и мер защиты, предписанных законом, дабы предоставить ответчику шанс на оправдание за недостаточностью улик. Только бизнесмены должны являться в суд связанными и с кляпом во рту. А с чего же началось правительственное расследование положения в электротехнической промышленности? В статье мистера Смита указано, что расследование началось из-за жалоб TVA и требований сенатора Кифаувэра. Это было в 1959 году, при республиканской администрации Эйзенхауэра. Процитирую журнал Time от 17 февраля 1961 года: «Сбор улик по антитрестовским делам часто дается правительству с большими трудностями, но на сей раз ему повезло. В октябре 1959 года на судебном процессе по некоему антитрестовскому делу четыре бизнесмена из Огайо были приговорены к тюремному заключению. (Один из них по дороге в тюрьму покончил с собой.) Эта новость посеяла панику в рядах руководителей электротехнических компаний, находившихся под следствием, и некоторые из них в обмен на гарантии неприкосновенности согласились дать показания о своих коллегах. На основе улик, полученных от этих людей (которые в большинстве своем сохранили свои посты), правительство подытожило дело».</p><p>Такими словами здесь описывают не гангстеров, не рэкетиров, не торговцев наркотиками — а бизнесменов, производителей, творцов, умелых и компетентных членов общества. Однако теперь антитрестовские законы, на этом новом этапе, явно стараются превратить деловой мир в мир криминала, с осведомителями, подсадными утками, провокаторами, особыми «сделками»... в общем, все, как в сериале «Неприкасаемые» о борьбе ФБР с мафией.</p><p>Семь руководителей электротехнических компаний были приговорены к тюремному заключению. Мы никогда не узнаем, что происходило за кулисами этого судебного процесса или на переговорах компаний с правительством. Были ли эти семеро ответственны за гипотетический «заговор»? Если они и виновны, то действительно ли их вина тяжелее, чем у других? Кто на них «настучал» — и за что? Может быть, их оклеветали? Может быть, они поддались на провокацию? На алтарь чьих интересов, амбиций, целей их принесли в жертву? Мы не знаем. В ситуации, созданной антитрестовскими законами, этого никак не узнать. Когда эти семеро, не имевшие возможности защищаться, явились в суд, чтобы выслушать приговор, их адвокаты обратились к судье с ходатайством о помиловании. Процитирую тот же отчет в Time: «Первым выступил адвокат... вице-президента компании Westinghouse, с ходатайством о помиловании. Его клиент, сообщил адвокат, является членом приходского управления епископальной церкви Св. Иоанна в Шэроне, штат Пенсильвания, и жертвует на благотворительные учреждения для детей-инвалидов.</p><p>Адвокат другого ответчика подчеркнул, что его клиент — &quot;директор клуба для мальчиков в Скенектади, штат Нью-Йорк, и председатель комитета по сбору средств на постройку новой иезуитской семинарии в Леноксе, штат Массачусетс&quot;». Итак, адвокаты этих людей нашли нужным сослаться не на их достижения, не на их таланты в области индустрии, не на их ум и даже не на их права — но на их альтруистичное «служение» «благосостоянию нуждающихся». Значит, нуждающиеся имеют право на благосостояние — но те, кто это благосостояние обеспечивает, такого права не имеют.</p><p>Благосостояние и права производителей не были сочтены заслуживающими признания и учета. Вот самый страшный обвинительный акт против нынешнего состояния нашей культуры. Последним штрихом всего этого отвратительного фарса стало заключение судьи Гейни. Он сказал: «Тут поставлено на кон не что иное, как дальнейшее существование той экономики, благодаря которой Америка стала великой державой, системы свободного предпринимательства». С этими слословами он нанес системе свободного предпринимательства самый сокрушительный удар за всю ее историю, отправив в тюрьму семерых из ее лучших представителей и тем самым провозгласив, что к тем же самым людям, которые сделали Америку великой, — бизнесменам — теперь в силу самой их натуры и профессии следует относиться как к преступникам. В лице этих семерых он вынес приговор системе свободного предпринимательства. Эти семеро стали мучениками. С ними обошлись, как с жертвенными животными — по сути, то было человеческое жертвоприношение, воистину более жестокое, чем человеческие жертвы, которые приносили доисторические дикари в джунглях. Если вас волнует справедливое отношение к меньшинствам, помните, что бизнесмены — небольшое меньшинство, очень небольшое по сравнению со всеми бескультурными ордами нашей планеты. Помните, сколь многим вы обязаны этому меньшинству — и какому позорному преследованию оно подвергается. Помните также, что самое маленькое меньшинство на свете — это отдельный человек. Те, кто отказывает отдельному человеку в правах, не могут претендовать на звание защитников меньшинств. Что нам следует делать в этой связи? Нам следует потребовать пересмотра и переработки всего вопроса об антитрестовской деятельности. Нам следует оспорить его философскую, политическую, экономическую и нравственную базу.</p><p>Нужно создать Союз гражданских свобод для бизнесменов. Нашей конечной целью должна стать отмена антитрестовских законов; это потребует долгой борьбы на интеллектуальном и политическом фронте; но тем временем и в качестве первого шага мы должны потребовать отменить положения этих законов о наказании тюремным заключением. И без того дурно, что к людям применяют штрафы и другие финансовые санкции по законам, которые единодушно считаются необъективными, противоречивыми и не способными сформулировать состав преступления, поскольку нет двух юристов, которые одинаково трактовали бы их смысл и применение; в таких двусмысленных законах просто непристойно даже упоминать о санкциях в форме тюремного заключения. Следует положить конец возмутительному обычаю сажать в тюрьму людей за то, что они нарушают невразумительные законы, не нарушить которые просто невозможно.</p><p>Бизнесмены — это единственная категория людей, отличающая капитализм и американский образ жизни от тоталитарного этатизма, который постепенно подминает под себя весь остальной мир. Все другие слои общества — рабочие, фермеры, профессионалы, ученые, солдаты — существуют и при диктатурах, хотя и прозябают в страхе, в цепях, в нищете, в условиях прогрессирующего саморазрушения. Но при диктатуре такая категория, как бизнесмены, отсутствует. Их место занимают вооруженные бандиты: чиновники и комиссары. Бизнесмены — символ свободного общества, символ Америки. Если они погибнут, в тот миг, когда они погибнут, с ними погибнет цивилизация. Но если вы хотите бороться за свободу, вы должны начать с борьбы за ее обойденных наградами, непризнанных, негласных, но лучших представителей — американских бизнесменов. 1962 г.</p><p>Больше переводов тут: https://t.me/rynochek_poreshayet</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=9087bc703239" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Документи, що Керують]]></title>
            <link>https://igor-yanchenko.medium.com/%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%B8-%D1%89%D0%BE-%D0%BA%D0%B5%D1%80%D1%83%D1%8E%D1%82%D1%8C-fb92e84f692c?source=rss-aeb40c694bba------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/fb92e84f692c</guid>
            <category><![CDATA[regulation]]></category>
            <category><![CDATA[individuality]]></category>
            <category><![CDATA[surveillance]]></category>
            <category><![CDATA[bueracracy]]></category>
            <category><![CDATA[control]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Igor Yanchenko]]></dc:creator>
            <pubDate>Thu, 09 May 2024 23:49:54 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2024-05-10T00:16:27.605Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<figure><img alt="" src="https://cdn-images-1.medium.com/max/1024/1*rJ47X19futHQyJuq8UQvQA.jpeg" /><figcaption>У всесвіті документів, місто живе під владою спостереження, де індивідуальність зникає, залишаючи місце одноманітності.</figcaption></figure><p>У всесвіті документів, кожен крок міряється печатками, кожен подих ліцензується, кожна думка категоризована. Від народження до смерті, папір, що маркує існування. Дозвіл вимагає затвердження, узгодження потребує ліцензії, життя перетворюється в низку узгоджень і ратифікацій, чекань в чергах, де пір’я державних чиновників тоне в чорнилі, розписуючись по видачах індивідуальних кодів. Довідка для акредитації, що веде до законів, підзаконних актів, букви, що лізуть з паперів, танцюють навколо, в&#39;яжуть тебе, обмежують тебе.</p><p>Реєстрація супроводжується заявкою, декларація визначає стандартизацію, механізми, які мають бути змащені, процедури, які мають бути дотримані. Сертифікація викликає кваліфікацію, перевірка веде до відшкодування. Навіть твої кроки, що відлічуються від квартири до роботи, відмічені, зараховані, внесені до звіту, де облік підтверджує реєстраційний номер, ідентифікаційний код відкриває доступ до моніторингу, аудит виявляє потребу у верифікації. Ти відчуваєш, як свобода зменшується з кожним новим вимогливим документом, кожним новим обмеженням.</p><p>Страх перед тим, що відступ від норми може привести до адміністративних санкцій, штрафів, втрати ліцензії чи навіть гірше — до підвищеної уваги. Імплементація компенсації, диспозиція інтеграції, модифікація забезпечує обмеження, протокол затверджує конвенцію. Відомство стає органом управління, бюро виписує управління, агентство стежить за комісією, комітет підкріплює департамент, все переплетено, все зв&#39;язано, великий організм держави дихає через папірці, печатки, записи.</p><p>Все має бути затверджене, все має бути узгоджене, все має бути перевірене, нічого не вирішується без паперів. Великий механізм, велика машина, яка мелеться, не зупиняючись, що видає накази, розпорядження, керує долями. Процедури затвердження переходять у норму, стають ритуалом, переходять у звичку, в культуру, у спосіб життя. Влада стає невидимою, але відчутною, всепроникаючою, об&#39;ємлюючою кожен аспект існування.</p><p>Документи говорять, папери керують, текст керує дійсністю. Адміністративний апарат, навісний над головами, диктує темп, регулює ритм, встановлює порядок. Люди перетворюються на виконавців, на інструменти, на частинки системи, де воля заміняється послухом, ініціатива — процедурою, мрії — регламентом. Все, що виходить за рамки, все, що бунтує, стає виключенням, що підлягає коригуванню, зміні, адаптації під загальноприйняті норми.</p><p>Диспенсація, рескрипт, індосамент — слова, що звучать як заклинання, що замкнули долю в межах формулярів. Ідентифікація через стандартизацію, сертифікацію, кваліфікацію — процеси, що перетворюють особистість на номер, на випадок, на елемент статистики. Кодифікація обговорює затвердження, нормування впроваджує процедуру, регулювання затримує субординацію, контроль застосовує нагляд.</p><p>Наказ видає заповідь, заборона визначає обмеження, декрет підкреслює вердикт, ухвала підтверджує постановку на облік. Виписка приносить витяг, акт зареєстровує реєстр, реєстратор оновлює відмову, податкова накладна вимагає контрольну картку. Стажування веде до ліцензування, верифікація до ідентифікації, націоналізація викликає приватизацію, колективізація виконує іммунітет.</p><p>З кожним документом, кожною печаткою, кожним затвердженням, світ звужується, вільний простір зменшується, воля звивається, а індивідуальність блідне під вагою загального, під диктатом стандарту, під тиском правил. Норми стискають, диктують межі, ізоляція від індивідуальності стає нормою, а самобутність — відхиленням. Життя в межах встановлених параметрів, кожен рух відмічений, кожна секунда облікована. Простір для маневру вузький, межі тісні, свобода дії обмежена до мінімуму. Реальність стає довідником процедур, життя перетворюється в інструкцію, індивідуальність відмирає під натиском загального.</p><p>Адміністративний тягар зростає, паперовий потік набухає, кожна транзакція, кожен контракт, кожне зобов’язання перевірене і запечатане. Інструменти контролю розгортаються на повну котушку, немає втечі від вічного ока бюрократії, що спостерігає, регулює, керує. Реєстри наповнені, архіви розширюються, інформація акумулюється, але людськість утискається, особистісний простір стискається до розмірів клітини.</p><p>Страхи вкорінюються глибоко: боязнь помилки, терор відмови, жах санкцій. Влада має тисячу облич, і кожне з них несе відповідальність за певний аспект життя, кожне диктує свої правила, свої закони. Життя під мікроскопом держави, де кожна деталь, кожен нюанс піддається аналізу, кожна відмінність — підозрі. У цій вселеній контролю, сама ідея вільної волі здається анахронізмом, пережитком часів, коли індивід міг вирішувати, мріяти, діяти без дозволу, без узгоджень, без нагляду.</p><p>І так, з кожним документом, кожною формою, кожним затвердженням, сутність людини розчиняється в морі правил, директив, регламентів. Індивідуальність утоплена в бюрократичному океані, де кожна хвиля — новий звіт, кожен прибій — нове вимога, кожен вітерець — чергове регулювання. Життя, обмежене стінами паперового лабіринту, де свобода — лише ілюзія, відгомін минулих днів, коли волю не замінювали послухом, аініціативу не заміщали бездумним виконанням вказівок. Не залишається місця для самовираження, адже кожен відступ від норми може викликати системні наслідки, штрафи, покарання. І в цій величезній машині, де кожна деталь інтегрована для підтримки статус-кво, немає місця для аномалій. Кожен відхил треба виправити, кожну помилку – виправдати.</p><p>Документи, що містять звичайне, стають засобами контролю, знаряддями для обмеження та регулювання, де справжній сенс життя розмивається в безкінечних строках правил і регуляцій. Жива людина перетворюється на ходячу реєстраційну картку, на об&#39;єкт у великій базі даних, де кожен рух, кожна транзакція і кожне слово відслідковується і аналізується.</p><p>Існує ця уявна межа, яка відділяє індивідуальність від колективу, але вона стає все більш розмитою, поки особисте не стає загальним, а винятки стають рідкісними і часто небажаними. Велика бюрократична машина не терпить відхилень, прагнучи до уніфікації, до повного контролю над кожною сферою життя.</p><p>Коли людськість підкоряється системі, коли ініціатива відмирає під тягарем державного моніторингу, коли дріб&#39;язкові правила та регуляції затіняють горизонти нових можливостей, вільний дух в&#39;яне, скутий кайданами норм і законів. Це життя, де кожен шум має бути затверджений, кожен крок – ретельно задокументований, і кожен вдих – узгоджений.</p><p>У цьому світі, де кожна думка повинна вписуватися в схвалені межі, де кожне слово мусить відповідати нормі, справжнє значення індивідуальності втрачається. Влада стає абстрактною, але водночас відчутною на кожному кроці, створюючи лабіринт з регламентів, що не має виходу, і кожна спроба вирватися з цього круговороту здається марною.</p><p>Так людина, яка колись мріяла про свободу, знаходить себе повністю залежною від системи, що визначає її кожен крок, кожну думку, кожну мрію. Ця система, яка формує умови її існування, ніби монолітна стіна, що обмежує горизонти і стискає простір для особистісного зросту. Це життя, де ідентичність — це просто набір параметрів у державному реєстрі, де кожен вдих і кожен вихід має бути не просто зафіксований, а заздалегідь узгоджений.</p><p>Ці регуляції, ці безкінечні потоки документів і форм — вони не просто інструменти управління, вони стають бар&#39;єрами, які запобігають будь-якій спробі відхилитися від заданої норми. Всякий спротив або нонконформізм розглядається як загроза, яка має бути негайно нейтралізована. Кожна особистість мусить підкорятися цій непомітній, але всепроникаючій силі, яка не дозволяє їй вийти за рамки загальноприйнятих вимог.</p><p>Люди, зв&#39;язані ланцюгами паперових обов&#39;язків, втрачають можливість виражати себе без обмежень, а їхній внутрішній світ стає жертвою стандартизації. Кожен новий закон, кожна нова директива несуть додаткові кайдани, які обмежують їхню волю та здатність мислити самостійно. Суспільство перетворюється на оркестр, де кожен виконавець зобов&#39;язаний слідувати наперед заданій партитурі без права на імпровізацію.</p><p>Система, надто зацікавлена в своєму самозбереженні, перетворює громадян на об&#39;єкти управління, знеособлюючи їх та редукує людське буття до механізму виконання наказів. Людські життя, їхні потреби та бажання ігноруються в ім&#39;я підтримання порядку, який вигідний тільки верхівці владної ієрархії.</p><p>У цьому світі, де кожен аспект існування визначається та контролюється ззовні, індивідуальна свобода стає міфом, розчиненим у морі загальної конформності. Це — реальність, де справжній вибір, справжня воля до вільного життя стають ілюзією, недосяжною мрією в світі, де влада кожен день стає все більш урбанізованою і безособовою. Бюрократія переплітається з технологією, зводячи бар&#39;єри, які колись дозволяли хоча б малу свободу від державного втручання. Тепер кожен крок, кожне слово, кожен подих підлягає аналізу та реєстрації в системах, які не знають спочинку.</p><p>Людське буття, зведене до ряду кодів та стандартів, перестає бути органічним. Воно стає частиною машини, розрахованої на ефективність та контроль. Свобода вибору — це лише ілюзія, оскільки кожен вибір вже визначений і обмежений відповідно до правил, які ретельно складені та жорстко впроваджені без можливості заперечення.</p><p>Документи, від яких залежать життя, перетворюються на кайдани. За кожним бланком, за кожним підписом криється лабіринт, з якого не знайти виходу. Вони сковують ініціативу, поглинають індивідуальність і замінюють її суворим порядком, що не допускає відхилень. Люди не живуть, а виконують ролі, відведені їм системою, де кожен має своє місце і не має права вибору змінити його.</p><p>Але, незважаючи на всюдисущий контроль, у глибинах душ залишається вічне прагнення до свободи, тихий спротив проти влади, що обмежує. Це прагнення, може бути, ніколи не знайде реалізації в цьому всесвіті документів та регламентів, але воно існує як нагадування про те, що колись люди мріяли ходити, де забажають, і говорити, що думають, без страху бути записаним або засудженим.</p><p>Таке існування у світі, де кожен аспект життя регулюється, визначає нову реальність, де втрачено поняття особистої автономії. Це життя, де індивідуальність зведена до мінімуму, а існування скорочено до дотримання безкінечних норм та інструкцій, що не мають кінця і не визнають особистих меж.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=fb92e84f692c" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
    </channel>
</rss>