<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?><rss xmlns:dc="http://purl.org/dc/elements/1.1/" xmlns:content="http://purl.org/rss/1.0/modules/content/" xmlns:atom="http://www.w3.org/2005/Atom" version="2.0" xmlns:cc="http://cyber.law.harvard.edu/rss/creativeCommonsRssModule.html">
    <channel>
        <title><![CDATA[Stories by Vasily Gatov on Medium]]></title>
        <description><![CDATA[Stories by Vasily Gatov on Medium]]></description>
        <link>https://medium.com/@vassgatov?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
        <image>
            <url>https://cdn-images-1.medium.com/fit/c/150/150/0*raPXZKy74sZvBDHV.jpeg</url>
            <title>Stories by Vasily Gatov on Medium</title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
        </image>
        <generator>Medium</generator>
        <lastBuildDate>Tue, 17 Nov 2026 20:19:06 GMT</lastBuildDate>
        <atom:link href="https://medium.com/@vassgatov/feed" rel="self" type="application/rss+xml"/>
        <webMaster><![CDATA[yourfriends@medium.com]]></webMaster>
        <atom:link href="http://medium.superfeedr.com/" rel="hub"/>
        <item>
            <title><![CDATA[Новости (зомбирования)]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8-%D0%B7%D0%BE%D0%BC%D0%B1%D0%B8%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F-534fff3eab0c?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/534fff3eab0c</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Wed, 16 Jan 2019 20:10:56 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2019-03-18T16:41:07.951Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<p>Теория медиа-воздействия (media effects theory) — это такая часть коммуникативистики, которую всем журналистам полагается знать, хотя бы поверхностно, но которую никто всерьез не учит, особенно в российских вузах. То есть о культивации, управлении повесткой дня и фрейминге все как минимум слышали, но не более того. Между тем, в современном мире, который переполнен медиа-коммуникациями, воздействие массовой информации на поведение общества в целом, отдельных людей и групп, краткосрочные и длительные результаты проникновения в сознание становятся если не ключевым, то безусловно необходимым знанием. Предлагаемые заметки — это (1) краткая актуализация в области знания о медиа-воздействиях, (2) новые гипотезы и находки в области медиа-воздействий и (3) теоретические и прикладные “тупики”, из которых пока не может выбраться ни наука, ни практики.</p><p>Так получилось, что почти все актуальные гипотезы в области медиа-воздействия были сформулированы в 1960–1970 годах и заменили (или радикально дополнили) в научном знании более ранние представления о том, как массовая коммуникация воздействует на массовое сознание. Создатели дисциплины — Липпманн, Ласуэлл, Онг, Шрамм и другие — сами принадлежали к эпохе практической монополии печатных СМИ, и в фокусе их интереса было воздействие идей и новостей в газетах на мнение меритократии (или элит вообще). В большинстве общественных моделей, которые существовали в эпоху до телевидения и радио, политические решения практически полностью определялись элитным дискурсом — тогда как массы избирателей (или подданых) “управлялись” относительно простыми, и чаще всего, локальными коммуникационными инструментами. Масс-медиа формировала мнение элит, элиты выдвигали политические идеи и их носителей-политиков, после чего “продавливали” местными формальными и неформальными институтами власти и социального контроля необходимый результат.</p><p>Вещательные СМИ, прежде всего, радио, стали менять ситуацию во второй половине 1930-х годов: вместе с радиоприемниками в медиа-культуры пришли новые инструменты воздействия (теперь уже не на элитарный дискурс, а непосредственно на избирателя). Тоталитарные режимы в Европе — итальянский фашизм, национал-социализм в Германии и коммунистическая Россия — все они рано и безоговорочно поверили в силу прямой коммуникации идей массе. Параллельно, сами того не осознавая, они открыли ряд побочных медиа-эффектов (например, “спираль молчания” и нарративные пузыри, о которых позже).</p><p>Исследователи в мире после Второй Мировой Войны смогли сначала сформулировать гипотезы медиа-воздействий, а потом — через социологические исследования, эксперименты и многолетние наблюдения — доказать их правильность. Родившиеся на стыке дисциплин — философии, социологии, антропологии, психологии и теории коммуникаций — теории медиа-воздействия смогли описать мир, в котором радио и телевидение стали доминирующими видами медиа, “добрались в каждый дом” и стали оказывать решающее влияние на мнения граждан. Оказалось, что в относительно свободном обществе с относительно свободными медиа воздействия не столь линейны и просты, как казалось Ласуэллу и Липпманну, а последствия многолетнего “облучения” телевизионными продуктами совершенно не обязательно меняют аудиторию или ее предпочтения — но закладывают в сознение “мины замедленного действия”, причем далеко не всегда очевидные по своему содержанию.</p><p><strong>Теория культивации</strong>, сформулированная <em>Джорджем Гербнером</em> в работах 1959–1969 годов и созданная для доказательства правильности его выводов исследовательская программа культурных индикаторов, несмотря на имеющиеся противоречия с рядом других гипотез и теорий, остается центральной в нашем понимании медиа-воздействий. Идея Гербнера состояла в том, что вещательные СМИ, прежде всего в художественной продукции (фильмах, сериалах) и отчасти в новостных программах внедряют (культивируют) в сознании своей аудитории определенное — совершенно не обязательно правильное — представление об устройстве мира. Среди наиболее значимых понятий теории культивации — концепция “mean world”. Телевидение, говорил Гербнер, неизбежно много внимания уделяет преступности — это важный компонент и новостей, и художественного вещания (детективы, детективная/криминальная линия в драмах, полицейские истории и т.д.). И сама доля “криминального” в телевидении, и сознательно упрощенное представление об этой части жизни, как правило, черно-белое, постепенно формируют у телезрителей вполне определенный набор представлений. Например, в 1960–1970 годы в США преступник — это почти всегда расово сомнительная личности (чернокожий, латинос), а полицейский — тоже почти всегда — белый, высокий, блондин, добрый и т.д. Соответственно, вмененное аудитории представление о доле “не-белых” в преступности примерно оказалось почти втрое выше реального, не говоря уже о том, что люди — тоже под воздействием телевидения — в разы завышают “криминальность” своего района, штата и страны в целом.</p><p><strong>Теория управления повесткой дня</strong> (agenda-setting theory), разработанная школой <em>Маршалла Маккомбса</em> из Университета Северной Каролины, обсуждает те естественные (и, наоборот, управляемые) воздействия, которые оказывает на аудиторию классовое/социальное и образовательное отличие журналистов (и редакций) от тех, для кого они работают. Если очень коротко изложить основные идеи Маккомбса, то: если для социально- и политически консервативной аудитории работают либерально и прогрессивно настроенные журналисты, то даже в условиях сильного редакционного и этического контроля, они все равно будут транслировать “свою” повестку дня — постепенно воздействуя на аудиторию и изменяя ее предпочтения. Верно и обратное, что доказывает телеканал Fox News.</p><p><strong>Медиа-фрейминг, </strong>лежащий в основе более агрессивных методов медиа-воздействия (в том числе и пропаганды) — это целый комплекс эффектов, которые объединены главным: все они обращаются к свойству человеческого сознания, широко известному под названием когнитивного диссонанса (cognitive bias). Человек склонен избегать информационных противоречий, особенно в “обычном” потреблении медиа — предпочитая, в целом, оставаться в рамках известных ему фактов, констант, политических и социальных мнений и т.п. Чем он старше (среднего школьного возраста), тем большее количество информации разложено в его сознании по полочкам — фреймам; эти “полочки” удобны и комфортны, потому что, оставаясь в рамках заготовленного восприятия, или знакомой реакции люди экономят и время, и эмоции, и, самое главное, когнитивные способности к восприятию. Как объяснял явление создатель теории когнитивного диссонанса Леон Фестингер, во избежание утраты веры люди легко делают вещи, которые были бы немыслимы для них, если бы противоречия касались чего-то менее догматического. <br>Соответственно, медиа-фрейминг — это обращение (позитивное или негативное) к этим “ловушкам сознания”, в расчете на предсказуемую реакцию, или, наоборот, на блокирование реакции аудитории. Условно говоря, “патриотизм” в его идеологическом понимании — это набор фреймов, которые можно теребить словами и образами; страхи перед неизвестностью, неприязнь к Чужому, страх утраты доминирующей роли — тоже фреймы, которые активируются медиа. В жесткой, навязчивой форме фрейминг — это пропаганда, но соответствующие воздействия вполне могут быть частью медиа-коммуникации без всякой задней (или зловредной) мысли. Автор может, например, в силу своих убеждений объявить некое сомнительное знание постулатом, совершенной истиной — активируя тем самым этот же ложный фрейм в своей аудитории (об этом ниже).</p><p>Медиа-воздействия (список выше не претендует на полноту, есть еще несколько) делятся на <strong>слабые </strong>и <strong>сильные</strong>. Слабые, как правило, <strong>не дают немедленного заметного эффекта в поведении аудиторий </strong>— но со временем, в буквальном смысле этого слова, перестраивают сознание. Более того, дополнительным свойством слабых эффектов (к которым относится и культивация, и управление повесткой дня) является устойчивость результата: для того, чтобы побороть произведенный эффект, требуется значительное время и комплексные усилия. Плюс, аудитории, подвергшиеся слабым воздействиям, практически никогда не фиксируют медиа-давления, полагая, что к соответствующим выводам “я пришел сам” в результате жизненного опыта.</p><p><strong>Сильные эффекты</strong> (семейство фрейминга, включая пропаганду), только отчасти противоположны слабым. Как правило, сильное медиа-воздействие человек ощущает и понимает, плюс, закрученный, например, в “спираль молчания”, он побаивается высказывать собственное мнение потому, что другие окружающие его люди “согласны с мнением медиа (и всего того, что за ним стоит — власть, идеология или война)”. Сильные медиа-воздействия чаще всего ориентируются на простые, сильные и контрастные эмоции (тогда как слабые — наоборот, работают с подавленными эмоциями, или с опосредованными художественным рассказом переживаниями). Сильные медиа-воздействия требуют постоянных усилий коммуникаторов (и СМИ, и других посредников); слабые буквально функционируют сами по себе, в рамках естественного процесса творчества.</p><p>Сильные медиа-воздействия, как показывают исследования со времен Фестингера, эффективны только в период “давления” на аудитории и некоторое время после. Навязчивый, эмоциональный фрейминг не только надоедает (не говоря уже о том, что люди устают от навязанных переживаний), но регулярно переворачивает ситуацию с ног на голову — аудитории “прозревают”, обнаруживая сознательный обман или манипуляцию, и часто радикально меняют свое отношение и к манипулятору, и к тем, чьими приказами или идеями он руководствовался. Излишний, показной фрейминг ведет к утрате доверия к коммуникаторам, того самого media trust, на котором построен бизнес СМИ (и отчасти традиционной политики).</p><p><em>(Продолжение следует)</em></p><p><em>Originally published at </em><a href="http://postjournalist.org/2019/01/16/%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8-%D0%B7%D0%BE%D0%BC%D0%B1%D0%B8%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F/"><em>postjournalist.org</em></a><em> on January 16, 2019.</em></p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=534fff3eab0c" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Complexity]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/complexity-9330a6c7255?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/9330a6c7255</guid>
            <category><![CDATA[globalization]]></category>
            <category><![CDATA[medium]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Fri, 09 Oct 2015 17:57:11 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2015-10-09T17:57:11.358Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<p>Complexity is a nature of a modern world. Too many people, things, thoughts, sides, ideas, sins, hopes, countries, alliances, mass media, social media. Each part of this world has a meaning, and makes a human brain persistently wacked into some kind of “choice brokerage”. This is true even for an ordinary human’ life — but imagine how complex and diverse may be a universe of choices someone like Barack Obama or Vladimir Putin live in.</p><p>Our brain is designed to solve and make choices, or wait and procrastinate (it’s also a choice). As “things happen” in real time, every second — and modern communications deliver you this news as immidiate as your senses deliver you pain. It’s nothing more than a choice of yours — let this happen, or postpone it, or avoid, or evade. Sooner or later this <em>informational pain </em>reaches you and results some kind of reaction, and makes you choose the sequential behavior (yet most people tend to choose zero reaction, they still record and save bits and pieces that may someday come together and a waterfall of reaction will follow).</p><p>Compexity is abundant, simplicity is scarce. Neither of human beings is trained to be a unstoppable information processor; each of us need time to digest and relax as we do with food, emotions, feelings, senses. What complexity of the present life does with us (making our lives so much different from just two generations ago) is it supports the autonomy of decisions; it allows the choice to be positively personal.</p><p>Imagine the world that has no global news, in our present understanding of “global”. Imagine your media consumption incapsulated within 12-mile-in-diameter circle (this is what marketers determine as “current consumption circle”); for 99% of the world population, this would be “nothing happens” world. Some family changes in neibourhood, your schoolmate bought a new car, fire broke out in the forest. Rarely, once a month, some cause from outside reaches your “comfort circle” — a hurricane, a travelling circus or a national celebrity making a showing in town next to yours. While being very simple the world of “local only” still bears a lot of complexity that is just different in nature. Instead of looking outside, this world of local isolation tend to look inside and study every flower in a field or every move a soul, or every coincidence between say rain and frog killing. The isolated world is complex, but the complexity is inside you — untamed unless you decide to unleash it.</p><p>While this world looks predictable and attractive, its boredom is long omitted by every nation; before Internet there was a radio, and there were travelers, and everywhere in the world people wanted to know how other people live. Communications grew out of unsatisfied internal complexity of some. Knowledge emerged as a mystic allow of internal complexity and widening information of the outside world. On shoulders of trade and discovery, the curiousity brought further forms of inquiry. As humans knew more they ought to renew the knowledge faster, as they wanted to speed up the information flow they researched the methods of realtime distant communication, while implementing those methods they effectively destroyed the world of “goode olde days” when everything what matter has happened within a walking distance.</p><p>And here came the complexity.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=9330a6c7255" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[UPDATED TABLE OF FUTURES]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/updated-table-of-futures-4d904736c8c4?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/4d904736c8c4</guid>
            <category><![CDATA[mass-media]]></category>
            <category><![CDATA[books]]></category>
            <category><![CDATA[future]]></category>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Tue, 18 Aug 2015 14:44:34 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2015-08-18T16:44:15.955Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<p>I will store here some of the answers I give to journalists who address me as a someone who tries to think forward for mass media. As @Medium offers a great two-column interface, you can look at the very first comment to each paragraph that contains the translation — from Russian to English or vice versa, depending on the language of communication. I will update translation in some days.</p><p>Вопрос от автора RB.RU звучал довольно обобщенно, но мне показалось интересным ответить на него достаточно развернуто.</p><p><em>Василий, добрый день! Я пишу для RB.ru статью о том, что будет со СМИ через 15 лет (2030 год). Хотела бы пригласить вас как эксперта дать свой комментарий. Останутся ли телевидение, радио, газеты или все уйдет в интернет? Что будет с медиа в интернете?</em></p><h3>Технологический аспект</h3><ol><li>Дистанция в 15 лет достаточно неудобна для прогнозирования — так называемые “экстраполируемые тренды” к этому моменту в будущем уже практически ничего не значат (или значат гораздо меньше, чем нам кажется сегодня), т.к. возникнут альтернативные технологии, которые мы сегодня просто не можем видеть.</li><li>Это похоже на то, как мы не видели в 2000-м году мобильную экосистему, например, или расшифровку генома и ее медицинские и социальные последствия).</li><li>Технология форсайта дает крайне противоречивые сценарии, поскольку слишком сильно зависит от целеположения того, кто им занимается.</li><li>Важно понимать, что, кроме уже сказанного, 16–17 лет — это продолжительность макро-циклов экономики, т.н. циклов Кондратьева. Некоторые экономисты уверены, что в последние 2 года мы вошли в новый цикл, который характеризуется выходом из кризиса для развитых экономических систем и погружением в него развивающихся.</li><li>Соответственно, это как минимум, 10 лет в течение которых будет падать спрос на материальные ресурсы и расти — на технологические и научные решения.</li><li>Важно обратить внимание, на то, что-то аналогичные процессы имели место в период с 1985 по 1995, когда создавался технологический задел нынешнего мира — в том числе и мира медиа.</li><li>Можно, впрочем, предположить и обратное — массовое “сдувание пузырей”, которые накопились в финансовой сфере, в недвижимости, даже в технологических сферах; однако и такой сценарий все равно приведет к концентрации на “мягких технологиях”, и точно не приведет к росту спроса на энергию и базовые металлы (что свойственно для периода “освоения технологий”, созданных в предыдущем цикле).</li><li>Соответственно, если говорить о технологической составляющей, то, скорее всего, к 2030 году в качестве основного тренда медиа будет доминировать технология, которая сегодня существует только в виде прототипов (в лучшем случае; возможно, ее только начинают описывать словами и символами).</li><li>Я бы исходил из предположения, что это будет аудиовизуальная технология, которая при этом, будет управляема потребителем по нескольким параметрам, которые мы сегодня считаем управляемыми на стороне автора/вещателя. Сегодня мы можем управлять громкостью звука или яркостью изображения, или его качеством — через 15 лет мы сможем, например, управлять эмоциональным компонентом контента.</li><li>То есть с точки зрения современного человека это будет выглядеть как некая эволюция телевизора (или мультимедийного компьютера), у которого появилась дополнительная “ручка” — добавьте мне больше “радости”, уберите лишний “страх” и т.д.</li><li>Можно попробовать определить это как “когнитивный телевизор” — то есть устройство, способное менять когнитивные характеристики того содержания, которое для него создается, в зависимости от желания потребителя.</li><li>Даже если изначально это будет очень простой алгоритм (показывать эмоции — не показывать эмоции, например), это окажет принципиальное воздействие на всю цепочку от идей через создание и распространение контента до его восприятия потребителем. По мере понимания того, какие требования предъявляет потребитель к массмедиа, количество опций “настройки” будет меняться.</li><li>Уже сегодня возможно встраивать как в медиа-устройства, так и в контент разного рода ambient-ощущения (например, звуковой эффект присутствия на стадионе при просмотре спортивной трансляции) — это направление, безусловно, будет развиваться и имеет все основания стать доминирующим.</li><li>Основные сегодняшние технологии — печать, радио, вещательное ТВ — скорее всего, будут существовать, хотя и в ограниченном (особенно печать) объеме.</li><li>За следующие 5–7 лет появятся технологии, которые обеспечат бесконфликтное (скорее всего, на устройстве пользователя) изменение канала доставки и типа содержания по его желанию.</li><li>Условно говоря, любой текстовый сайт может прямо в вашем устройстве превратиться в уникальное радио (только для вас, с вашими предпочтениями, прочитанный теми голосами, которые вам приятны и интересны и совмещенный с музыкой, например, которая соответствует вашему эмоциональному состоянию). Равно как и ваш условный “поток” в Инстаграмме будет превращаться в “телеканал” о жизни ваших друзей и селебрити, на которых вы подписаны.</li><li>Очень важно, что это будет происходить именно на вашем устройстве — и только для вас.</li><li>Вещательное — т.е. нарративное, или, лучше, мета-нарративное — телевидение никуда не денется, потому что люди любят истории, любят, когда им рассказывают их профессионально и красиво, любят знать, что другие тоже эти истории смотрят. Равно как и кино, как и театр — эта форма медиа-коммуникации никуда не денется.</li><li>Скорее всего, из телевидения постепенно будет “выжиматься” новостная составляющая (равно как и политическая).</li><li>Технологии и контент, конечно, взаимосвязаны, но технологии в современном мире, по крайней мере, важнее — т.к. бытие определяет сознание.</li><li>Второе важное соображение состоит в том, что потребности человека в коммуникации (и, частично, в содержании контента) уже десятилетие удовлетворяются с избытком. Т.е. мы имеем дело с рынками, на которых присутствует категорический избыток “оптовой информации”.</li><li>Может быть, для вас лично и конкретно, чего-то не хватает — но, в совокупности, скажем, типа ядерной семьи (супруги + дети + бабушки/дедушки) — объем и состав предлагаемого контента не просто избыточен, он в несколько раз избыточен.</li><li>Причины этого в том, что в 1990-х годах, когда закладывались модели современной конструкции информационного общества, не было достаточного знания о том, как именно устроена когнитивная сфера человека и где находятся “лимиты и лимитрофы” нашей способности к восприятию контента (как информационного, так и развлекательного).</li><li>Фактически, архитектура интернета предопределила возможность “кризиса перепроизводства” оптовой информации; вместо углубления знаний и развития способностей мы получили ровно обратный эффект — распыление внимание, снижение авторитетности, атомарность потребления.</li><li>Как мне представляется, в следующие 5–15 лет будут предприняты — не обязательно успешные — попытки с этими проблемами справиться. Прежде всего, эти попытки будут разные — авторитарные государства пойдут по пути уменьшения количества “каналов”, по которым информация может проникать в массовое сознание; демократические общества, скорее всего, сильно изменят образовательные процессы, чтобы скорректировать восприятие информации на уровне детей и подростков, внедрить в их сознание своего рода “когнитивные фильтры”. В любом случае, возвращаясь к вашему вопросу: все сегодняшние виды СМИ в той или иной форме будут существовать, но пропорции между ними, как в части бизнеса, так и в части денег будут другими — т.к. в распределение вмешаются новые, неизвестные нам пока формы доставки. Именно они и определят те типы и формы содержания, которые будут наполнять каналы медиа. Одновременно, в результате социальных инноваций, начнет меняться потребитель информации — его навыки по управлению собственным медиа-потреблением начнут расти и изменяться; как следствие, начнет изменяться и индустрия создания информации и вообще контента.</li></ol><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=4d904736c8c4" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Self-explanation]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/self-explanation-be70b9eac2fc?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/be70b9eac2fc</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Tue, 25 Mar 2014 18:08:14 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2014-03-25T18:08:14.054Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h4>A Study I would never think about 20 years ago</h4><p>Something is utterly wrong in my home country. 23 years had passed since the demise of the USSR and fall of the Communist Party that is held accountable for all the troubles occured with Russians in the XXth century.</p><p>Communist times were not really bad times for me personally. I was in school, happy teenager, romantic young student and not so happy soldier in the elite intelligence unit, aspired journalist in the days of “glasnost &amp; perestroika”. Neither I hated communism in fact, nor I was a dissident.</p><p>The speedy decay of the huge monster that kept Western World scared for seven decades had coincided with my personal change. I read the books that had became available — earilier Soviet censorship kept them out of public because the content was somehow ideologically unacceptable for the constructors of the communist future. I got access to the global media exactly at a time when they started to become global — not only as a reader but as a person involved in a production of the content. I met Americans and British, Germans and Italians, and many other people of different origin and nationality who opened me the world and some of them infected my mind with the idea of freedom of a man as fundamental value.</p><p>My teachers in the university of life (much less in the real university) told me that choice is something so crucial, so undoubtedly important, and I agreed with them. Having spend some time in the 90&#39;s as a war zone reporter and field producer, I finally got reed of any illusions a boy may have about war, weapons, military force and all those Soviet musculine myths.</p><p>I was always concerned about the country I lived in, about the politics there and people in power. I was fortunate to have a set of jobs troughout 90&#39;s and 00&#39;s that kept me somewhere near the Kremlin kitchen but never close enough to feel resposible for their wrongdoings or feel rewarded or glorified when something good was coming out of it.</p><p>All this years I knew that my skills and knowledge, experience or sight could be well employed, and that there will be some good out of those jobs for the business or the society. Since mid-2000&#39; I felt that I can advice people in media and journalism as my expertise got grounded and generally demanded.</p><p>There were a few “warning bells” before that — about a gradual change of the society and the government in the direction that is quite obvious now. Since the early days of Vladimir Putin’s presidency, there was a constant line in his ruling: keep mass media under a certian control. He orchestrated the change on two major national TV channels, pushing out the owners who fostered the criticism over his policy. But even when NTV and Channel One were “cleared” from critically minded authors and editors, this was more like an “argument of the economic subjects” (a meme that came out of NTV battle, when Gazprom ousted Vladimir Gusinsky out of control of his media empire and took over the editorial policy). Very few NTV journalists and managers got really punished for their resistance to Putin’s claim; most of them have found a new job that gave them access to the profession.</p><p>This episode isn’t a real reason for the memoir, and, actually, that’s not a memoir. But the origins of what we see in Russia now are rooted in it.</p><p>NTV was quite critical over Putin’s breakdown of Chechen insurgents — as it actually was during the earlier military campaigns in the republic. NTV reporters were covering the conflict, well, sometimes too “objectively” — what, in Putin’s view, could be destructive for a public opinion of the country that he carefully managed to support his fight for a control over breakaway Chechnya. There were quite rare outbursts of accusations against those war zone journalists on “treachery”, suspecting them in either Stockhold syndrome or an emotional corruption with rebels — but it never has been loudly pronounced. Just buzzing and rumors.</p><p>Naturally, Vladimir Putin has a background of a KGB officer. It was normal for a KGB officer to see an enemy conspiracy everywhere where something is happening not Soviet-prescibed way. I would expect the same suspicion to be implanted in a brain of every security officer in the world. No one knows for sure whether Putin personally suspects every single critic of his life and deeds in a treachery and espionage. This is nothing than a classical conditioning, a Pavlov’s dog reaction, a sum of what he knows and feels in regard to his own life. Similarily, most of the people around him are as common as he is himself — they grew up in the Soviet time when suspicion was a norm, when “spies” were omnipresent and a critical approach to the way of life considered closely to a crime.</p><p>(to be contiued)</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=be70b9eac2fc" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Мультигород]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/e6eada57fd7d?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/e6eada57fd7d</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Mon, 16 Sep 2013 18:16:47 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2013-09-16T18:16:47.875Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h4>Федеративному государству нужна федеративная столица</h4><p>Федерация у нас, конечно, та еще — однако, сохраняясь по форме и по сути смыслом государственного устройства России, она есть наименьшее зло в таком разнообразном, пространном и практикующем разный быт образовании, как наша страна.</p><p>Москва, как город, повторяет Россию — и обширностью, и разнообразием, и разным бытованием жителей, и этническим и конфессиональным составом населения в разных районах. В отличие от страны в целом, которая хотя бы частично — федерация, город как таковой унитарен и вертикален. У Москвы один мэр, одно правительство, отвечающее за экономику и социальную среду гигантского города. Префекты и главы управ, назначенные с Тверской,13 олицетворяют собой ту самую вертикаль — поскольку зависят все больше от мэра, а никак от населения вверенной территории.</p><p>Понятно, что у “усредненного” жителя столицы-мегаполиса усредненные потребности и интересы; мэрия, даже если б мы выбирали в качестве ее руководителей праведников с Нобелевскими премиями и совершенно сертифицированных профессионалов, видит (и должна видеть) среднего москвича. Ему полагается, по средним нормативам, столько транспортных услуг, столько медицинских и образовательных, вот такое количество безопасности и примерно вот столько — информационных. Если плотность населения “средних” жителей выше определенного уровня — нужно обеспечить “количественное страхование” соответствующей услуги, но это максимум, на что может пойти подушевой усредняющий подход.</p><p>Однако никакого “среднего” москвича не существует. Разным социальным группам нужны разные наборы услуг. У людей разные представление о комфорте и качестве жизни. Стандартизация одним нравится, а других бесит. Выборы мэра 8 сентября продемонстировали и политическое разделение столицы по территориям — центр и запад выбрал своим мэром Алексея Навального, в то время как восток и юг города поддержал Сергея Собянина.</p><p>Чтобы учесть и использовать многообразие населения столицы, нужно превратить унитарный город в федерацию. Отказавшись от лужковской нарезки по округам, выделить внутри города естественные, исторические суб-городские структуры, обладающие собственным “центром”, который в состоянии не только выполнять функции административного управления территорией, но и формировать локальный бизнес-кластер. Некоторые такие мини-города никуда не исчезали — сохраняясь в идентичности, скажем, Лефортова и Замоскворечья, “Сокола” (села Всехсвятского, на самом деле) и городка Бабушкин, сельца Отрадного и Крылатского. А у жителей “старой Москвы”, находящейся внутри Садового Кольца, не только в среднем более высокие доходы, позволяющие им жить в самой дорогой части города, но и более высокие требования к образованию, транспорту, безопасности. Хотите поговорить с ними о том, хотят ли они оплачивать — выше стандартов, “средних” для всего мегаполиса? Они и так оплачивают, только эти деньги не попадают в бюджет ЦАО. Явяляясь налогом на жизнь в центре, эти средства минуют центры распределения общественного блага, каким являются муниципальные власти (не будем говорить о том, что они также подпитывают и коррупцию, и нелегальную миграцию).</p><p>Формализовав местные налоги — выделив их, по примеру США, из общенационального подоходного, установив определенные рамки для местных властей в их регулировании — можно создать эффективные инструменты ограничения численности населения или, наоборот, привлечения населения в тот или иной район. Малые города могут опережать (или отставать) в установлении некоторых социальных и экономических правил — таких, как запрет курения в общепите или развитие электротранспорта — от “большого города”, стимулируя или ограничивая налогом определенные процессы. Хочешь жить на Мясницкой — плати дополнительные 5% подоходного налога; локальный мэр центра объяснит, что он израсходует эти деньги на подземные паркинги и частное патрулирование, позволяющее отпускать детей в школу без сопровождения, или на цветники во дворах. Хочешь офис на Тверской — твой арендодатель открыто и честно вынужден показывать тебе долю стоимости, которая идет прямо в бюджет “малого города”, а локальный мэр будет отчитываться за то, что он делает для повышения посещаемости торговой улицы и роста выручки твоего бизнеса. Ровно также окраины, где есть, предположим, избыток жилых площадей и потребность в рабочих руках, могут снижать местную долю в налогах, чтобы сделать поселение интересным для экономных и небогатых (но трудолюбивых и уважающих местные интересы, например, работающих в своем мини-городе). Окраинам нужно больше школ — центру нужно больше сервисов; окраины нуждаются в транспортных потоках, а центр с ними борется…</p><p>Мэр всего города, всей гигантской агломерации, тоже нужен — как своего рода “президент” и гарант общих для города стандартов. Качеством внутренних дорог мини-городов и школьными субсидиями должны заниматься мини-мэры, выбираемые только локальными жителями. Качеством магистралей, соединяющих город в единое целое, метрополитеном, общим деловым климатом региона — макси-мэр. “Большая мэрия” формирует принципы политики, а практическая реализация этой политики — ответственность местных мэров перед своими избирателями; освобождаясь от функций сиюминутного управления, городское правительство в состоянии — располагая огромными возможностями, сравнимыми с бюджетом средней евро-страны — думать о insentives, “вкусняшках”, стимулирующих опережающее развитие или о compensations — материальном вкладе большого города в развитие отстающих территорий.</p><p>Усиление локальных возможностей при сохранении принципов федеративной организации — единственная альтернатива “ручному режиму” управления, который плохо совместим и с размером Москвы, и с проснувшимся московским политическим самосознанием. Проявление и популяризация местных налогов — путь к разумному регулированию численности населения Москвы, которая уже давно вышла за пределы здравого смысла при имеющейся транспортной и логистической инфраструктуре. Это, конечно, и “школа молодого политика”, пройдя которую, можно оправданно претендовать на свое право быть избранным в следующий уровень госуправления, и — для “охранителей” — “свисток” для выпуска пара, поскольку местная политика работает на более простых противоречиях и отнимает у активистов массу эмоций и редко связана с национальными проблемами национального лидера.</p><h4>Василий Гатов</h4><p>Опубликовано в “Ведомости” 16 сентября 2013 года</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=e6eada57fd7d" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[20 лет послезавтра]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/20-cc932ebfda73?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/cc932ebfda73</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Mon, 16 Sep 2013 18:16:06 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2013-09-16T18:16:06.329Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h4>Информационные иллюзии будущего</h4><p>Раз в несколько лет мне приходится это делать. Когда я сподобился на прогноз первый раз, примерно 10 лет назад, то 2013 крайне редко появлялся в эксель-таблицах бизнес-планов — мало кто загадывал так далеко, опираясь на традиционные источники выручки, привычные редакционные модели и понятные отношения с дистрибуторами, регуляторами и рекламными агентствами.</p><p>На эксельках сегодняшнего дня уже иногда встречаются цифры “2020&quot;, хотя я б сам с большой осторожностью сегодня планировал даже на два года; однако невозможно строить планы и прогнозы, придумывать длинные истории и рассчитывать изменение мира, если не представлять себе, хотя бы в общих чертах, как будет выглядеть следующее десятилетие (а, в чем-то — и два десятилетия) информационного века.</p><p>Моя специализация — медиа и коммуникации; вместе с сонмом людей, создающих СМИ и наполняющих контентом интернет, я точно также несу ответственность за безмерно растущий информационный поток, догоняющий и обгоняющий потребителя, который, зачастую, даже не догадывается о том, что ему что-то написали, сняли, сыграли или создали мир для игры. Как активный потребитель с кучей девайсов, мобильных и не очень, я тоже вношу свою лепту в информационный вал — загружаемыми в “облака” фотографиями и твитами, ссылками в Facebook и постами в блоге.</p><p>Вездесущие британские ученые постоянно придумывают новые приставки к слову “байт”, чтобы описывать все увеличивающиеся размеры информационного хранилища, создаваемого человечеством в сети. Сегодня они оперируют словом “экзабайт”, и это очень-очень-очень много (примерно три миллиарда iPhon-ов с 32 Гб памяти).</p><p>Эта “память” будет расти, вместе с ее ростом будут расти наши возможности ей пользоваться — как запоминать, так и забывать. Хозяева этих возможностей будут придумывать все новые способы “догнать” потребителей информации и впихнуть им какой-то кусок этого добра; за деньги, за взгляды, за “лайки”, хоть тушкой, хоть чучелом. Медиа-потребление в развитом мире уже сегодня подобралось к 110 часам в неделю (в несколько слоев, на нескольких носителях, на нескольких экранах и с несколькими потоками звука) — дальнейшее сражение за время пойдет со сном и работой. Собственно, в поколении “моложе 25&quot; интернет-потребление в основном победило работу (в ее индустриальном понимании) — любой молодой человек предпочтет сидение перед экраном компьютера, универсальным медиа-девайсом, способным и “работать”, и “развлекать”, и “общаться”.</p><p>Главный вопрос в том — будет ли расти желание “медиа-потреблять” с той же силой, с которой оно развивалось в 1980-2010 годах, когда буквально каждое пятилетие приносило новые возможности, новые носители, новые формы распространения и так далее. Тридцать лет назад телевидение даже в развитых странах с трудом набирало достаточно контента, чтобы обеспечить 2-3 часа телесмотрения в день по всем доступным каналам. Более того, и спроса на большее количество времени у “ящика” не было — “индустриальный человек” имел довольно жесткое расписание дня, в который вписывалось только лимитированное по времени телесмотрение. Сегодня, при желании, можно смотреть “ящик” (плюс его online-версии) месяцами, при минимальном количестве повторов — точно также изменился и спрос, поскольку делимитированное время стало стандартом для большинства людей, родившихся после 1970-го.</p><p>Конечно, это не просто процесс насыщения рынка в ответ на спрос. Информационный рынок — это не продуктовый ритейл. Потребителю материального товара не нужно тридцать тюбиков зубной пасты единовременно — ему нужно иметь выбор; но тридцать источников информации, особенно при высокой доступности (какую дает интернет) вы можете потребить, даже не заметив. Средний социализированный владелец смартфона сегодня проверяет “что случилось” в его френдленте, на интересных ему сайтах и просто “кто в онлайне” не менее, чем 150 раз в сутки — захватывая во время этих “проверок” в том числе и медиа-сообщения, новости, видео, развлечения, игры, порно, а скоро — запахи и тактильные ощущения.</p><p>Мне представляется, что следующие 10 лет пройдут в поиске нового равновесия — аналогичного тому, которое индустриальная цивилизация достигла в районе 2-й мировой войны, с развитием газет, журналов, общедоступностью книг, радио и, несколько позже, кино и телевидения. С 1940 по 1980 медиапотребление росло, но медленно, пропорции между носителями менялись, но не критично — вместе с этими изменениями немного менялись денежные потоки, привычки потребителей и фокус инвесторов. Вот к такому же “плато”, как мне представляется, стремится и сегодняшняя медиа-среда, сильно покусанная начальным периодом перемен, к которому она была не готова.Остается вопрос — стремится ли к этому потребитель, остающийся целью коммуникации; в последнее время среди психологов стало модно исследовать тему information obesity (obesity — это термин, которым обозначается “обжорство вредными и жирными продуктами, ведущее к лишнему весу” — ненавистники Америки любят выставлять за него счет фастфуду, Голливуду и бездуховности). Человек коммуникационной эпохи не может противостоять бесконечному предложению, и становится, по Бодрияру, рабом симулякра — пустой, но красивой оболочки, под видом которой общество потребления выманивает у нас деньги и время нашей бесценной жизни.</p><p>Но хватит о философии. Немного практических соображений. Можно с уверенностью говорить только о том, что количество и размер экранов вокруг нас будут расти. Все, что может стать экраном — станет экраном (и большая часть будет интерактивной в той или иной степени), благо все технические возможности для этого уже есть. Стены, столы, окна, пол, потолок — экраны, способные отобразить любой “контент” — и взаимодействовать с пользователем. Corning, создатель Gorilla Glass, демонстирирует это будущее в своем промо-видео (<a href="http://www.youtube.com/watch?v=jZkHpNnXLB0">http://www.youtube.com/watch?v=jZkHpNnXLB0</a>) — и большая часть показанного, в принципе, уже доступно технологически.</p><p>Что будут показывать эти экраны? Каким будет содержание? — ответить на этот вопрос можно, потому что содержание новостей, увы и ах, не сильно меняется уже несколько столетий. Да, вместе с виртуальными событиями пришли и виртуальные способы рассказа о них, но, в целом, информационное наполнение вряд ли успеет сильно модернизироваться даже за 20 очень бурных лет развития. Происшествия, погода, трафик, спорт, скандалы, жизнь celebrities и политические дебаты никуда не денутся — разве что совокупность людей-авторов и режиссеров, роботов-сенсоров и людей-источников научатся показывать, рассказывать и описывать события непосредственно в момент, когда они случаются, возможно, имитируя то, как его видят участники, возможно, создавая сложные звуко-световые иллюзии присутствия для тех, кто решил почему-то занять экран (или экраны) новостной информацией.</p><p>Экраны, которые станут конструкционными элементами наших жилых и общественных пространств — такая же неизбежность, как и дальнейшее укрепление двух взаимодополняющих трендов в поведении медиа-потребителя: real time и fictional reality. Почувствовав вкус информации, которая оказывается в твоем распоряжении прямо в тот момент, когда событие случается, люди никогда не откажутся от возможности сопереживать, сочувствовать и со-радоваться с непосредственными участниками; одновременно, те же самые люди предъявляют (и явно будут предъявлять и дальше) спрос на “художественный” контент, который максимально понятно рассказывает о реальности языком драмы, комедии, фарса, научно-популярного жанра и т.д. Современная реальность сложна, но люди любопытны. У них не так уж много желания глубоко разбираться в некоторых сложных предметах — но сколько-то его есть, и они “покупают” House of Cards, драматизированную версию вашингтонского политического закулисья; им интересно, что же происходит там, за экраном, в студии новостей — и рождается Newsroom. При всех признаках драмы — это научпоп (ну или prof-pop, погружение в профессию), упрощенное, хоть и правдивое описание устройства сложной системы со своими законами и закончиками, со своими архетипами, героями, негодяями и праведниками.</p><p>В следующие 20 лет мы каким-то образом научимся прямо соединять мозг и компьютер и сеть, и обмениваться информацией между ними. Не уверен, что это станет способом потребления информации в ее coach potato версии в ближайшие десятилетия, но появление такого интерфейса резко изменит образование и поставит вопросы, которые мы сегодня еще даже не видим — а что делать с системой образования вообще, и что делать с детьми, которым, по большому счету, можно не учиться ничему “традиционному”, так как любые нормализованные знания и аппарат для работы с ними можно просто “загрузить” в мозг.</p><p>Традиционный вопрос “когда умрут газеты” в этой перспективе относительно бессмысленен; ну, может быть, и умрут. Судьба бизнеса мертвых деревьев в руках поколений 1960-1980 годов рождений — они питают к бумаге и физическому объекту медиа большую ностальгическую любовь. Еще в течение лет 20 численность этого возрастного потребительского сегмента (плюс те, кто родился в 1945-1960) достаточно велика, а их потребительские возможности, кажется, достаточны, чтобы обеспечить бумажным СМИ и книгам долгий “закат”. “Черными лебедями” для массовых печатных СМИ, скорее всего, выступят исчерпывающие свои сроки службы печатные ротационные машины, которые уже никто не будет заменять — с сокращающимися тиражами с одной стороны и росте возможностей скоростных форматных “принтеров”, способных обеспечить уникальные редакционные трудовые коллективы бумажной версией издания.</p><p>Феномен конца 2000-х и начала 2010-х — социальные сети, платформы и мобильные их версии — скорее всего, будут продолжать увеличивать свою долю в медиапотреблении еще лет пять, после чего “упрутся” в количественные ограничения (все потенциальные пользователи уже будут охвачены). Собственно, для некоторых платформ это уже — реальность, и они тихо умирают, быстрее или медленнее становясь элементами медиа-археологии (например, MySpace или LiveJournal). Ключом к дальнейшему доминированию теперь становится не содержание, которое предлагает та или иная социальная сеть, и даже не набор коммуникационных услуг (в которые входят не только обмен сообщениями, но и услуги по доставке, скажем, видео или аудио-потоков, финансовые услуги, реклама), — но возможность идентификации с помощью соответствующего профиля в системах и сервисах, которые нужны современному человеку. Условно говоря, анализ ваш профиля в Facebook может рассказать о вашей кредитоспособности ничуть не меньше, чем справка по форме 2-НДФЛ; check-in в Foursquare может стать алиби; а “выемка профиля” ВКонтакте — естественным действием следователя, пытающегося изобличить подозреваемого в преступлении.</p><p>Например, мой знакомый Джанни Катальфамо (<a href="http://www.catalfamo.com/">http://catalfamo.com/</a>), бывший европейский директор крупнейшего пиар-агентства Ketchum, уже несколько лет работает над концепцией Digital Self, универсального вместилища вашей социальной информации, способной обеспечить “уравнивание в правах” вашей физической сущности, оснащенной паспортом, отпечатками пальцев и радужной оболочки глаза, и цифровой сущности — совокупности данных, которые вы сообщили Сети и которой вы представлены не хуже, чем бренным телом с документами. Решение этого вопроса, скорее всего — главное “поле боя” социальных сетей в следующие 5-15 лет.</p><p>И, наконец, о важном. Те же годы, скорее всего, станут финалом эпохи копирайта в его традиционной форме. Пиратство, Creative Commons, P2P-модель и другие новации цифрового мира уже подпилили все колонны этого изобретения индустриальной эпохи. Право извлечения прямой прибыли из продажи копий, равно как и прямой монетизации функций “хранителя дверей” (gate-keeper legacy) вступает во все большие противоречия с поведением и намерениями потребителей. Это предсказание не означает конца коммерческого кино, литературы или музыки — скорее всего, общества найдут способ финансировать производство культуры и развлечений, образования и информации, которые заменят сегодняшние несправедливые (для некоторых) и обязательные (для творцов) модели оплаты их труда.</p><p>А, вы, наверное, хотите знать про iPhone. Он будет. Возможно, встроенный в ваше ухо и глаз (хорошо, если не в мозг). Функция Find My Phone будет заменена на Find My Brain, а так все будет привычно, с иконками на ладони и светящимся “яблоком” на вашем лбу.</p><p>Встретимся в будущем.</p><p>Опубликовано в TJournal.ru 15 сентября 2013 года</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=cc932ebfda73" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Сложности революции.3]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/3-c3982338b08d?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/c3982338b08d</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Sat, 13 Jul 2013 15:57:03 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2013-08-15T10:19:13.893Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h4>Копировать сделанное или создавать свое</h4><p>Политические структуры и институты имеют достаточно длинную, но не бесконечную историю. Большинство современных российских моделей имеют в своей основе теоретические и практические наработки “вестфальской системы” (<a href="http://en.wikipedia.org/wiki/Westphalian_sovereignty">ссылка</a>), точнее — следствий из нее, как системы существования государства в окружении других схожих по устройству.</p><p>Конечно, “вестфальская система” никогда не была нигде реализована — хотя и легла в основу всех континентальных европейских правовых и политических систем. Даже классовая модель марксизма, предполагавшего наличие над-национальных связей между пролетариатом, добивающимся пересмотра базового экономического устройства, на самом деле, исходила из того, что “вестфальские государства” существуют (т.е.формируют институты суверинитета исходя из национальных интересов).</p><p>Вместе с тем, часть институтов — например, полицейские силы — существовали в той или иной форме с начала XVIII века без особенных перерывов, зато другие отсутствовали определенное время с тем, чтобы возродиться. Вот это “возрождение” никогда не происходило гладко — для эффективного воспроизведения института (будь то копирование или строительство с учетом ошибок соседей) необходимо наличие постоянного опыта определенных правоотношений.</p><p>Общественные системы — это особенные структуры. Даже в “плохих обществах”, где средний потребитель услуг государства — это консервативный феллах с неолетическим сознанием, эти структуры являются результатом компромисса, согласования существенного количества групповых, личных, формальных и других интересов.</p><p>Упрощая, можно сказать, что действительная роль российской полиции в обществе определяется не только совокупностью законов о ней и ее правах и обязанностях, но и массой временных, субъективных и локальных факторов, которые отвечают за фактическое исполнение этих законов на местах, эмоциональное наполнение этого процесса, отношение к нему и, в особенности, роль полиции зависит от конкретного полицейского, с которым вы столкнулись.</p><p>Мне всегда была интересна особенность именно сознания, точнее, правосознания — стремление любой “свой случай” рассматривать как исключительность, как основание для особенной трактовки правил и применения закона (или неприменения). Конечно, любой спор уникален, ведь в нем участвуют уникальные личности — действуют они в персональном качестве, или представляют кого-то или что-то; но суть права именно в том, чтобы найти баланс между установленными принципами и конкретными обстоятельствами.</p><p>Стремление “получить справедливость для себя лично” свойственна человеку просто в силу естественного эгоизма (который может распространяться на семью, но редко — шире). Стремление себе предоставить скидку, а своему противнику выставить “гамбургский счет” — оттуда же, равно как и стремление объяснить его мотивации наличием умысла сделать лично вам хуже.</p><p>Институции призваны нивелировать это свойство — обеспечив некое обезличивание правоприменения. Обращаясь к институту, человек только отчасти может рассчитывать на внимание к его личности или конкретным обстоятельствам — задача института именно в рассмотрении всех и каждого в едином, одинаковом масштабе, если говорить об идеальной ситуации, конечно.</p><p>Невозможно себе представить, что гипотетическая “победа сил добра” полностью заменит население 1/7 части суши. Ни полностью, ни частично — люди будут те же самые, и востребовать они будут тот же самый или даже больший перечень “услуг”, которые государство им оказывать обязано в рамках Конституции и общественного договора.</p><p>Более того, часть тех, кто сегодня интегрирован в государственные институты — и по результатам любой реформы может оказаться “лишним” — вольется в хор желающих что-то получить гораздо скорее, чем закатает рукава и начнет строить свою маленькую бизнес-автономию.</p><p>Проблема стратегических перемен всегда рано или поздно упирается в людей — которые не хотят перемен именно потому, что не хотят повторения усилий, связанных с адаптацией к текущей версии реальности. Потребность “что-то делать” на уровне большем, чем стены собственного дома или социальное пространство семьи — скорее исключение из правил общества.</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=c3982338b08d" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Сложности революции.2]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/2-7ef58fb67a48?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/7ef58fb67a48</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Sat, 13 Jul 2013 15:56:17 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2013-07-13T15:56:17.737Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<p>Итак, какие институциональные элементы совсем плохи? Где нужен “демонтаж” и тотальная “очистка” - хотя бы ради избавления именно от наследства прошлого (и настоящего)? Где будет достаточно замены определенного уровня начальства, плюс введения каких-то ограничений, юридических норм, которые поменяют институт в рамках программы “ремонта”? Где можно, в принципе, ничего особенно не трогать - пока не появится достаточный уровень несоответствия потребностям меняющегося общества?</p><p>Возвращаясь к сказанному в предудущей части, сразу поясню - есть “абсолютные” <strong>тактические приоритеты - </strong>преимущественно, связанные с относительно тяжелым экономическим положением “большинства”, низкими пенсиями и социальными пособиями, высокой стоимостью услуг ЖКХ, низкими зарплатами бюджетников (особенно в регионах). Даже если самый либерально настроенный правитель придет и получит право решать все единолично, он не сможет игнорировать вопрос выданных обещаний улучшать положение малоимущих; никакими речами о борьбе с коррупцией не отменить массивных обязательств, взятых обществом в лице государства перед теми, кто на это вспоможествование живет. Тут действует принцип “реформируй, но исполняй”, который часто тормозит или замораживает реформы, в том числе и не связанные напрямую с социальной сферой.</p><p>Я в той или иной форме обсуждал гипотетическую проблему “что делать после” с людьми самых разных взглядов - от либералов чистой воды до ультраконсервативных прагматиков из правящей партии. Конечно, тут есть элемент ненаучной фантастики - невозможно предсказать сколь бы то ни было точно ни сроки возможных изменений, ни обстоятельства, при которых сменится вектор развития. Формально-исторический принцип позволяет опираться либо на смену власти в оговоренные Конституцией сроки - т.е. в 2018 году, либо - с надеждой на некую революционную случайность, которая иногда вмешивается в ход событий - и раньше. В любом случае точка отсчета находится в некотором будущем отдалении, скажем, не меньше, чем год. За это время может случиться некоторое количество “движений”, которые изменят либо практики тех или иных институтов, либо вектор их политики - однако, в явно консервирующейся политической среде России, речь идет о <em>примерно той же самой конструкции, что и в 2013 году.</em></p><p>“Либеральный” (и “центристский”) список “очереди на реформирование” начинается с силовых институтов (МВД, ФСБ, СК, Прокуратура и армия) или с суда, часто упоминается зло ГосСМИ; опреденные колебания вызывают институты президентства, правительства как такового и представительной власти (думы); вторую группу “на разгон и люстрации” составляют энергетические госкомпании (как опора режима), изредка упоминаются образование и наука, губернаторский уровень управления. Относительно современные институты (финансы, банки, пенсионная система, соцстрах) крайне редко попадают в кандидаты на реформирование. То есть либеральная и лево-либеральная группы склонны видеть “устаревшее” в системе общественной безопасности, т.к. она действует в интересах власти, а не граждан, в системе информирования, в системе разрешения споров и установления справедливости (по той же причине - они использются высшей властью для решения проблем удержания власти).</p><p>“Консервативный” список чаще всего тоже содержит силовые институты - но с другим посылом - “они очень дорогие и многочисленные” (т.е. проблема не в их функциях, а в стоимости). Кроме того, “консерваторы” склонны к расширению функций силовых институтов - что они, имея в Думе большинство, и проводят в жизнь через разные ограничительные законы. Гораздо выше чем у “либералов”, в этом списке стоят образование и медицина, наука и губернаторский уровень. При этом если либеральный и левый спектр указывает на ориентиры (чаще всего западные), к которым следует стремиться в рамках потенциальной реформы этого сегмента, то консерваторы (это еще раз будет упомянуто) склонны к риторике о необходимости заботы о населении - без детализации; скорее, они понимают под “реформами” тут увеличение финансирования и “комфортности” соответствующих институтов, но никак не структурные перемены в них.</p><p>Консерваторы не склонны считать устаревшими институты высшей власти и суда, скорее, рассматривают их как гарантию фундаментальной стабильности. Рыночные, “поздние” институты они сильно не любят - но, в основном, видят необходимость в наличии некоего суперведомства,которое развивало бы “отечественную промышленность”. Госкомпании и ГосСМИ они злом не считают, потому что, по их убеждению, если бы не они, частный бизнес бы “все украл” и “никто не платил налогов”. Реформирование социальных институтов (пенсионная и страховая система) иногда рассматривается, но, скорее, не как нечто плановое, а риторическое “надо заботиться о наших стариках (электорате, то есть).</p><p>Относительное единство и либералов, и примыкающих к ним левых, и консерваторов достигается только в общем отношении к муниципальному, локальному уровню власти - он нуждается в кардинальном усилении; правда, и те, и другие в запале рефоматорства обычно забывают о нём; однако, если напомнить, ставят развитие/реформирование местного самоуправления высоко, соглашаясь, что это важнейший элемент потенциала развития (консерваторы при этом подчеркивают - “не отрываясь от корней”).</p><p><em>Я не проводил формального исследования - это, скорее, совокупность десятков разговоров и переписок последних двух-трех лет; наверняка есть более точные и классифицированные “списки”.</em></p><p>Итак, если посмотреть в послезавтра, в обществе - особенности в политизированной, т.е. связанной с повесткой дня группе - есть запрос на значительные переделки (если не сказать - переделку “с нуля”) трех систем, в отношении которых существует хоть какой-то консенсус.</p><p>Полицейские институты.</p><p>Местное самоуправление.</p><p>Система образования.</p><p>Причины, заставляющие формулировать этот реформаторский запрос, довольно различные, однако сами по себе они, наверное, могут быть гармонизированы в рамках некоторого небольшого набора непротиворечивых предложений.</p><blockquote>Даже ультра-консерваторы вряд ли мечтают о возвращении опричнины в ее историческом виде; форма отношений с системами общественной безопасности, скорее всего, копируется с представлений о британских или американских полицейских, с добавками “советских” участкового или сыщика. Можно с высокой степенью надежности утверждать, что и консерваторы, и прогрессисты точно не хотят продолжения существования ГАИ/ГИБДД в какой бы то ни было похожей на сегодняшнюю, форме. Вряд ли кто-то будет сильно возражать против того, чтобы приоритетом работы правоохранительной системы была защита законопослушных граждан (в том числе и от сомнительных действий других государственных институтов), а не защита государства от них. Ну и, наконец, есть относительно общий консенсус по поводу того, что должны существовать местные органы правопорядка, связанные с локальными интересами и способные учитывать местные особенности - единая “гребенка” в такой большой и разнообразной стране вредна и даже опасна.</blockquote><p>(я буду дописывать этот пост по мере формулирования мыслей)</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=7ef58fb67a48" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Сложности революции. 1]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/1-d0678a0eb860?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/d0678a0eb860</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Wed, 10 Jul 2013 09:45:44 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2013-07-13T16:22:58.337Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h4>Как не унаследовать худшее, желая добра</h4><p>Есть классическая проблема “наследования” властной структуры - и не менее традиционная история “до основания, а затем”. Применительно к безусловно переходному состоянию государства Российского - в котором оно пребывает с октября-декабря 1993 года (на самом деле, едва ли не с 1905-го, однако процесс становления относительно демократических институтов замедлился не по их вине) - этот вопрос вполне актуален и постоянен в своей значимости.<br>Существующие институты власти и люди, которые их возглавляют, в целом, почти всегда действуют в рамках “наследования” - структуры, даже при заметных реформах, логически вытекают друг из друга; люди, пусть и не лучшие, тоже передаются в рамках логики. Изредка, как в случае со Следственным комитетом, происходит что-то вроде “набора” новых кадров, однако коренной, системный состав все равно “наследственный”. Соответственно, вместе с “наследуемыми” кадрами из одной структуры власти в другую переползает и “наследственность” - условно говоря, и плохая, и хорошая.</p><p>Один из рациональных аргументов в “наследовании” - системы сами по себе сложны и требуют много(летнего)трудного опыта, который есть у “профессионалов”, даже если они несут в себе вирусы консерватизма (как минимум) и других бед старой структуры (например, коррумпированности). Большевики оставили во многих структурах “спецов” - потому, что сами не могли разобраться с задачами, например, полицейскими - ну, не было среди них специалистов; по военным - то же самое; ученых - тем более, сильно фундаментальных в науках большевиков не было.<br>Вместе с тем, как бы не развивалась сегодняшняя ситуация, в какой-то (и не такой далекий) момент потребуется более или менее тотальная реорганизация существенной части того, что мы называем государством. То есть от ситуации “наследования” придется переходит к ситуации “строительства с нуля”. Например, Станислав Белковский <a href="http://www.online812.ru/2013/07/11/003/">считает</a>, что этот процесс уже пошел.</p><blockquote>Это совершенно не обязательно будет связано с кардинальной сменой власти в Кремле (хотя поводом для этого размышления как раз послужил разговор об этой перспективе - электоральной или случайной). Например, для любого политика следующего после путинского поколения (даже для Медведева, хотя у него это приняло анекдотческие формы) необходимость реформы Министерства внутренних дел и в целом системы общественной безопасности. Или - наиболее актуально - реформа РАН, которая сущностно давно назрела, равно как и реформа образования (это сферы, в которых медленно достигается результат - изменения в среднем образовании сегодня дадут внятный положительный эффект (если положительный еще) через 10-12 лет, когда массово станут заметны выпускники соответствующего года; изменения в управлении наукой, которая в лучшем случае имеет трех-пятилетний исследовательский цикл - через 7-8 лет, потому что система должна адаптироваться к новым условиям, и т.д.</blockquote><p>Итак, рано или поздно на смену консервативному “ремонту” институтов придет “перестройка”. Не хочу вдаваться в причины - почему именно она произойдет; скажем, в самом простом варианте, “люди смертны”, а могут быть варианты типа “я устал, я ухожу”, не говоря уже об экзотика, связанной с заговорами, октябрьскими пленумами или дачами в больших лесах, называемых “пущами”.</p><p>Устройство сложных обществ, к которым относится и Россия, требует и сложных систем управления. Часть институтов, с которыми мы живем сегодня, создавались чуть ли не при Иване Грозном и, переживая многочисленные “ремонты” и “точечные застройки”, добрались в 21-й век. Конечно, большинство современных российских институтов суть советские инфраструктурные модели; даже если они полностью избавились от признаков коммунистической природы, кадры - особенно “коренные” - сохранились и продолжают переносить прошлое в будущее, год за годом, месяц за месяцем. Они, может быть, этого и не хотят - но делают это вполне бессознательно, воспроизводя госплановские нормативы или социалистическую бухгалтерию, или этику (точнее, ее отсутствие).</p><p>Параллельно существует более свежая “экосистема”, созданная как раз в переходный период - без очевидных связей с предыдущим историческим периодом, с помощью людей, которые в минимальной степени были “заражены” природой советской бюрократии. Их не очень много, но они вполне массовые, и, кстати, обычно вызывают меньше нареканий у населения (хотя это тоже не обязательно).</p><p>Многие российские институционалисты - Е.Г.Ясин, В.В.Волков, О.А.Хархордин - рассматривают процессы развития и эволюции/революции институтов общества как управляемый процесс, осложняющийся собственной жизнью этих субстратов государства и общества.То есть, в рамках традиции, институты организуются соответствующими ветвями власти. Законы о них принимаются в Государственной Думе, судебная власть наблюдает за их исполнением, президентская и правительственная исполнительная власть ставит задачи и руководит процессом (к сожалению, во все большем масштабе руководит <strong>всеми</strong> процессами).При этом сами “власти” тоже являются институтами, развиваются и эволюционируют; одновременно, создаваемые и управляемые ими структуры живут <em>своей жизнью, </em>поскольку внутри них образуются профессиональные и/или этические корпорации, группы интересов (в том числе, вовсе не обязательно способствующих хорошей работе соответствующей системы). Эти процессы взаимодействуют - зачастую весьма причудливо - друг с другом. Кроме того, некоторые институты/власти раз в несколько лет обязательно сталкиваются с электоральным стрессом - необходимостью пройти процедуру выборов; представительная власть сталкивается - хоть и при посредничестве “волшебного ЦИК” с населением, равно как и институт президентства, другие институты - с процедурами отбора и кооптации в рамках сложных согласовательных процедур - например, назначения членов Правительства или высших Судов.</p><p>Важно понимать, что “верхушечные”, высшие субстраты институтов общества довольно малочисленны - при том, что каждый из них компенсирован существенно более “населенными” низовыми версиями тех же самых “ветвей власти”. При этом общая численность “институциональной корпорации” может быть в десятки, а иногда и сотни раз больше (даже если считать только <em>полноценных членов, </em>например - судей: численность высших судов - около 200 человек, а численность всего судейского корпуса - около 25,000 членов - <a href="http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/2010/05/13/234063">ссылка</a>). Когда мы говорим о “корпорации”, точнее, сумме корпораций, на которые опирается президентская власть, то речь идет о нескольких сотнях высших чиновников Правительства, Администрации и министерств, которые, в свою очередь, опираются примерно на 120,000-150,000 представителей чиновного класса,примерно 1,000,000 полицейских и приравненных к ним. Даже если исключить армию (численностью около 1 млн. человек), то пирамида исполнительной власти <em>очень широкая</em>.</p><p>Изменение общественных структур такого размера - эволюционное или революционное - задача более чем сложная; помимо необходимости сохранить управляемость, необходимо учитывать и “корпоративные интересы” таких крупных групп; невозможно просто полагать, что хороший закон заставит исполнителей быть хорошими, равно как и наоборот - любая система обладает внутренним сопротивлением, каждый в отдельности и все вместе (или группами) не хотят быть “злом”, соответственно, не всякий приказ, который входит в противоречие с умеренными этическими нормами, исполняется.</p><p>Внутри крупных институтов образуются не только профессиональные корпорации, формальные и неформальные (пример формальной - судьи, пример неформальной - бывшие сотрудники КГБ/ФСО/ФСБ), но и “группы по интересам”. Они могут быть политическими (тоже формально и неформально, на основе общности взглядов, например, на экономику или правовую практику), могут быть земляческими (питерская или екатеринбургская группы), могут быть и более экзотическими (например, сотрудники правительства определенного срока; преследующие совместные коррупционные интересы межинституциональные группы, как та, с которой столкнулся Сергей Магницкий и другие формы). Наличие этих групп не всегда делает институт хорошим или плохим; просто при любых изменениях наиболее вероятно войти в противоречие именно с групповым интересом, который начнет активно сопротивляться и, пользуясь горизонтальными связями в общей системе, искать возможности продолжать следование <strong>своим целям</strong>, которые наверняка расходятся с <strong>целями реформы.</strong></p><blockquote>Мне кажется важным еще одно соображение: любая власть сталкивается с проблемой выбора между приоритетами большинства, которые могут быть <strong>полностью тактическими</strong>,исходящими из проблем сиюминутных, и приоритетами всех - то есть всего общества, образовавшего данное государство - <strong>частично стратегическими</strong>. Например, <strong>тактическим </strong>приоритетом бедного большинства в небогатой стране (каковой, несмотря на природные ресурсы и количество миллиардеров в списке Forbes, является Россия) является увеличение социальной поддержки, снижение стоимости жизни и увеличение бесплатного сегмента государственных и общественных услуг. Ведь именно сегодня не хватает денег, именно сегодня пришел слишком высокий счет за электричество, именно сегодня оказалось, что бесплатная школа стоит денег. Решения в тактических областях “эффектны”, поскольку выполнимы относительно быстро.</blockquote><blockquote>Собственно, популистские лидеры прежде всего аппелируют к необходимости “решения вопросов” в этих областях - увеличивая долю социальных расходов, повышая налоги на более обеспеченные слои общества, увеличивая норматив налогового изъятия для бизнеса и проводя национализации инфраструктурных отраслей.</blockquote><blockquote>Приоритетами всех граждан в совокупности являются более сложные изменения (или их стратегическое отсутствие) - перестройка или существенный ремонт институтов, обеспечивающих те или иные функции власти и общества; сиюминутное состояние твоего кошелька, например, никак не зависит от устройства и качества судебной системы - это просто не связывается в сознании большинства.</blockquote><h3>Еще немного о задачах этой работы</h3><p>Давайте представим себе тот момент, когда - в результате ожидаемой или неожиданной смены ключевого лидера - огромное государство окажется на очередной развилке. Идти тем же путем, которым в течение десятилетия с плюсом все развивалось? Броситься разрушать все, что кажется особо одиозным? Сломать все, в надежде, что органически возникнет что-то приличное? Этот выбор предстоит любому “преемнику”, вольному или невольному, сознательно шедшему к кремлевской высоте, или оказавшемуся на ней волей случая.</p><blockquote>Между тем, представляя себя на месте политика или группы политиков, которым предстоит разгребать наследие переходного периода, например, в Российской Федерации, необходимо заранее задумываться именно над расстановкой приоритетов. Сегодняшние <strong>тактические и стратегические проблемы</strong> государственного устройства, практики и целеположения не могут не стать источником реформистских идей как для самого властного агрегата, так и для его текущих и будущих соперников в части управления страной. Критические высказывания (от “сраной Рашки” до “просрали великую Россию”) смешиваются в оппозиционных (как либеральном, так и консервативном) дискурсах в невнятную “кашу”, точнее, в две “каши”.</blockquote><p>Нельзя сказать, что описание этого выбора - простая задача. Количество факторов, которые будут влиять в этот момент - огромно, они будут сыпаться и “изнутри”, и снаружи. Конструкция <em>осуществления власти </em>в государстве одновременно персоналистском и корпоративном - это даже не трехмерные шахматы. Гипотетические сценарии <strong>перехода</strong> могут быть многочисленными, и российская история, и мировая свидетельствуют, что угадать финал очень трудно, если вообще возможно. Но выбор - <strong>что делать? </strong>- никуда не денется, будет это хорошо знакомый обществу наследник или случайно выброшенный на поверхность власти удачливый игрок, системный борец за (счастье людей и избирателей и налогоплательщиков) власть, или случайный генерал, выбранный совершившей переворот охраны просто за большие звезды на погонах, или даже революционная толпа, увидев которую, караул бежал…</p><p>Конечно, наиболее важными вопросами будут все равно оставаться вопросы “зачем?” и “ради кого?” - любые изменения, социальные, организационные, институциональные имеют особенность быть осуществляемы <strong>в чьих-то интересах</strong> (в сложных обществах, кстати, вполне согласуемы “очереди” - сначала удовлетворим одних, потом займемся другими). В целом, надо согласиться, что в первые годы XXI века возник некоторый консенсус, что общей целью - будь ты ультра-либерал “иностранный агент” или ультра-консерватор из хоругвеносцев - являются построение независимого русскоязычного комфортного, предсказуемого, динамично развивающегося общественного пространства, в котором учитываются множественность общественных группы и интересов (с некоторыми коррективами, в зависимости от радикализма взглядов). Думаю, с такой формулировкой согласится даже В.В.Путин. Хотя в нашем обществе и присутствуют центробежные тенденции, например, ощущение территориальной общности, все-таки, превалирует - одновременно, даже если консерваторы и хотели бы общества “православного талибана”, они не могут отказаться от комфорта современного урбанистического типа, соответственно, готовы - по размышлении - идти на определенные компромиссы в своем ура-патриотизме и ксенофобии.</p><p>Итак, можно предположить, что выбор “преемника” будет прежде всего между опорой на систему властных корпораций в целом и между ориентацией на интересы относительно “широкого большинства” (которое, впрочем, настоящим большинством не будет - как привычно в России, мнение городов-мегаполисов будет усреднено как мнение большинства населения страны).</p><p>Фактический выбор будет между сохранением <strong>в целом </strong>структуры элит (с возможными тактическими жертвами), и образованных ими корпораций и групп, или, наоброт - размежевание с максимально широким кругом прошлых элит и форсированное продвижение новых, в которых черпается поддержка. Опять же - Россия большая страна и большое общество, представить себе успешные операции, аналогичные реформам в МВД Грузии, достаточно сложно.</p><p>Мы сознательно не будем рассматривать вариант с осторожным преемничеством - хотя он, как раз, более вероятен. При таком варианте, когда сменяющая власть уже вполне привычна к рычагам, мы вначале увидим повторение - чуть более динамичное - политики, которую проводил Д.А.Медведев в 2008-2011 годах; отторгаемые группы элит будут “трудоустраиваться”, наиболее болезненные и глубокие реформы - откладываться. В отличие от предшественника, любой “наследник-преемник” будет слабее и зависимее от крупнейших внутриинституциональных корпораций и групп. Стремление избегать открытых и опасных конфликтов еще более “усреднит” потенциальные изменения, возвращая их в декоративных стиль. “Слабый преемник” через короткое историческое время - 1-2 года - столкнется с более жесткими вызовами изнутри институтов; чем более компромиссным будет начало его правления, тем больший силовой ресурс потребуется для проведения перемен (если он вообще будет думать в этом направлении).</p><p>Поэтому во второй части пойдет разговор о том, что может происходить (или должно происходить) в ситуации, когда выбор будет совершен не в пользу стабильности элит, а наоброт - при попытке, одновременно, “пересобрать” государство и не устроить цепочки революций.</p><p>(вторая часть)</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=d0678a0eb860" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
        <item>
            <title><![CDATA[Learn from peers]]></title>
            <link>https://medium.com/@vassgatov/learn-from-peers-523f747b136d?source=rss-35b02cf6f80------2</link>
            <guid isPermaLink="false">https://medium.com/p/523f747b136d</guid>
            <dc:creator><![CDATA[Vasily Gatov]]></dc:creator>
            <pubDate>Sun, 26 May 2013 10:44:59 GMT</pubDate>
            <atom:updated>2013-05-26T10:51:57.548Z</atom:updated>
            <content:encoded><![CDATA[<h4>Unfinished academic-alike submission</h4><p>I was following and covering the great tragedy of printed media as many fellow media and communications colleagues in ’00 did. It was a story of digital procrastination, mistakes in both business and creative ideas, undertakings and failures. Since the arrival of a relatively mature digital technology, traditional media - newspapers, primarily - had made all possible moves (seemingly) to catch up with it. But in most cases the management and the editors were fundamentally wrong in the understanding of the ongoing shift.</p><p>Today, looking at the developing story of on-line education, MOOC’s and the role played by major universities in this new Euripides scale drama, I can only smile while noticing similarities between the newspaper’ saga and educational one.</p><p>Thus the scene is different, the actors aren’t of the same theater school and the economic size and impact of the industry is different, should we look closer at the lesson that media learned (not finally for the industry as a whole but terminally for some of its institutions)?</p><p><em>Early warning - my observations of the online education debate and practice were initially a view of a stranger. Later, when I became more engaged by different Russian schools with teaching and mentoring students, I changed a viewpoint and became an avid proponent of the online education. Some time later my findings and analysis rooted me to a more balanced approach - and some insights from a media industry really helped this evolution to happen.</em></p><h3>MEDIA 1991-2004 AND LATER</h3><p>Since early 90’s, media companies were active on the net. The newspapers were experimenting with various forms of digital content as well as the content’ delivery. Early media websites were at large just a searchable plain text databases of some content produced for print editions, with minor number of the internet-only exclusives. When a wider adoption of WWW protocols and HTML had allowed bolder multimedia sites, the «convergence» issues came to the ground - news sites couldn’t continue to be a databases of dull texts. The technology was coming faster than media organizations could consume it - that gap was often used by an adventurous teams of non-journalists, non-editors to create some kind of web-only media. The rise of the search and an invention of RSS (really simple syndication protocol) opened a door for agency-like aggregation services. Google News, Newser and alike globally (Russian Yandex news, Korea’s Naver) were changing the media industry since - using RSS, search and unseen variety of sources as a core competitive advantage against traditional, editorial-based news outlets.</p><p>Since the early days of the internet media a core question was – <em>is there a working business model for the Web</em>? A regular controversy happened around a clash between a typical double conversion model (sell to the audience, than sell the audience to advertisers) and a miniscule capacity of paid-for media in the net. Not only <a href="http://en.wikipedia.org/wiki/Stewart_Brand">Stewart Brand’</a>s famous “Information wants to be free”<a href="#_ftn1">[1]</a> notion played a bad trick with news publishers, but also a failure record of their own attempts to charge the users for an online content. With a few fabled exemptions like WSJ and FT, paid content model wasn’t working for general news and features – just because there was always a free alternative, except some regional monopolies. By early 00’s most of news sites were free<a href="#_ftn2">[2]</a>, offering the digitized versions of the paper editions with some special web content to everyone who cared to visit the <a href="http://www.somenewspaper.com/">www.somenewspaper.com</a>. Publishers were chasing the digital managers with “monetization” failing into false hope for the revenue from advertising that should fall from the skies above.</p><p>Neither users nor advertisers fulfilled the promise – most of the newspaper’ web properties of the traditional media were, in fact, losing money (that were still earned from a outdated paper editions). Hence, papers weren’t the worst losers – weekly newsmagazines really broke all records of failure. As they were a “white collars of news industry” they couldn’t keep up without some gorgeous designs and exclusives that cost huge money and could never been cashed. Newsweek, Time Magazine and US News &amp; World Report were spending millions on the websites with free content – while their print editions financials turning into red digits and losing audiences. Look at them now – just 10 years after seemingly best operational years – could this be imagined in 2003?</p><p>Since 2006 I serve on the Board of <a href="http://www.wan-ifra.org/">WAN-IFRA</a>, a global association on the newspaper publishers and news technology providers. Annual World Newspaper Congress is a kind of a vanity fair for a successful publisher who is eager to advertise some new editorial tricks or ad sales technology, or structural reforms that address the “convergence challenge”. But The Congress is also a tribune of the industry troubles – as much as publishers agreed to recognize them. It was a controversial task to follow in parallel the “Future of News” debate in US<a href="#_ftn3">[3]</a> and listen to WAN-IFRA’s executives who were reporting something very different. Guess the topics?</p><p>· <strong>“Free dailies and weeklies are an awkward creatures of an evil brain that has nothing to do with a quality journalism and a real news publishing business” - </strong>that was in year 2000. That shifted to 2004&#39;</p><p><strong>“We tried free daily(weekly) and it seems to be a good dynamic idea” </strong>(the notion of quality journalism has gone; should be underlined that free daily projects were started because traditional paid-for were already showing signs of decline). The next shift was a 2008 crisis that shaved off many of paper startups and the debate on free papers went to</p><p><strong>“Could be better, too expensive, low loyalty, give us the readers back</strong><a href="#_ftn4"><strong>[4]</strong></a><strong>”. </strong>Currently, free dailies are facing the same threat of extinction in the developed world with some limited success in the developing countries. No doubt that a brief period of free dailies penetration had played a destructive role for traditional printed media - particularly in the big cities where free papers can sustain a distribution quiz. Readers who betrayed print subscriptions or kiosk purchase of the newspaper had never returned in masses to the old consumption model, choosing Internet or mobile as the primary source.</p><p><strong>Quality journalism </strong>has been in the editor’s domain (WAN-IFRA has a sister association WEF - World Editor’s Forum<a href="#_ftn5">[5]</a> - that debates the professional agenda and cares about press freedom, speech freedom and journalism excellence) until 2007, when publishers realized that good and recognizable authors, investigative reporting and quality analysis could be a clear competitive advantage of the old model over the new - “free net” one. Since than, the editor’s gathering was bragging about “destructive Google News”, devaluation of writing and storytelling with an Internet and other issues that were exactly “Future of News” debate topics. Surprisingly, by 2009 US publishers barely were visiting World Newspaper Congresses - partly due to a tough economy of the American press, partly due to usefulness of the debate.</p><p><strong>The threat of non-professionals </strong>who occupy the traditional printed media audience - came into agenda in 2007, with a wide acceptance of blogging. The Net eased the access to self-publishing, reporting, photo and video opportunities - and the distribution equality. No printing presses, paper supply chain, mail or truck delivery, no kiosks, just a display of a personal computer. The monopolies that grew for 4 centuries around Guttenberg’s invention started to loose a competitive advantage - with no alternative model in hand.</p><p><strong>The destruction of the agenda - </strong>the most recent addition to the claims against the new news outlets. Although newspapers are now deep in the internet market, with multiple web sites and services, they (with some exceptions) still consider that place an enemy zone where treacherous adversaries are fighting them (actually, very few are able to overcome the perception that everyone has the right for a free speech not the registered entities only). That is so painful to recognize that a monopoly is no more.</p><blockquote>It has to be said that many - if not all - of this issues were really threatening or damaging the newspaper industry. Still, even after crises of 2007-2013, the newspaper industry exists despite of everything. But what really worries everyone inside it - whether this is a “metered living” like a hospital-supported life of the patient with no chances to survive, or there’s a new life after death for a system? Does the society (as a whole) and the consumer of media (personally) needs it - and that’s only a matter of time when a new form of beneficial relationship will be reopened?</blockquote><h3>SIDE DISH: THE ROLE OF ADVERTISING</h3><p><em>For news media, advertising is a century-long partner. At least since W.R. Hearst “double conversion model” became a standard for newspapers (and other broadcast media later), the ad business is the publisher’s best friend (and the worst enemy, same time). For a whole century (at least we have the data as far as 1919 for the US market) the cash inflows to a particular publication were the measure of success. Same is true about every market that operate under a minimally free economic conditions - “invisible hand” buys a space and eyeballs where they are really present; advertisers invest pragmatically and logically, because somehow the quality of placement is connected with a quality and quantity of sales.</em></p><p><em>There’s nothing wrong with advertising, there’s nothing bad about trading traffic to dollars. Free publications were common since 18th century (although systematic publication of PennySaver started in 1961</em><a href="#_ftn6"><strong><em>[6]</em></strong></a><em>, but there was some examples of earlier origin), and with the right scale and market they perform well.</em></p><p><em>There’s nothing tragic about technology missing promise as well as a customer weak loyalty. When digital distribution arrived, traditional legacy media just couldn’t get the basic idea – every next step in tech development will only make things more accessible. Never try to piss against the wind, as Russians say, You’ll feel miserable.</em></p><p><em>Legacy media couldn’t make a correct conclusion early enough to make a general shift in expectations. As You create a “free value”, general consumer will stick with “free” but not with the brand. News and commentary couldn’t be an unchangeable value – contrary, it’s an easy deceiver’ zone. Chris Anderson in FREE explains that more than clear – no paid-for offer sustains a free offer of seemingly similar value (even if it’s grossly worse in-depth). There’s no way paid-for can compete with free in the field of recurring consumption – as soon as the customer recognizes the annual cost of paid and minimal loss from free, as Anderson stated.</em></p><p><strong>Generalizing the finding on legacy media failures with Internet, one can say – too late, too lazy, too free and too linear. If a researcher could assume the power that newspaper publishing has by 2000, the failure looks even more tragic – the industry in USA alone has lost a whole half of the income, according to </strong><a href="http://www.naa.org/"><strong>Newspaper Association of America</strong></a><strong> data in just 4 years of continuing decline. Worldwide this scaling is still happening, cutting the newsroom jobs, print capacity, workers time and people’s interest to what is considered “quality journalism”.</strong></p><p>The most obvious conclusion from this story is taking us directly from the world of media to the world of another medium – education. When digital reality – with the changes across every domain, from consumer to advertiser, from carrier to concept – surrounded the newspaper world, the bravest and the biggest had risked their way out to the better future. See The New York Times and The Guardian crusades. But in “normal”, typological newspaper the management and the editors were making their mistakes:</p><p>- <strong>waiting</strong> too long to react;</p><p>- <strong>underestimating</strong> the power of a future consumer and the impact of his/her perception change (much lesser loyalty to brands<a href="#_ftn7">[7]</a>, high awareness of cheaper and free alternatives<a href="#_ftn8">[8]</a>, fluctuating demand for quality<a href="#_ftn9">[9]</a>, etc)</p><p>- <strong>matching</strong> the late reaction with the “Big Guys” strategies and practice;</p><p>- <strong>misplacing</strong> local monopoly to “strength” sections in their SWOT exercises;</p><p>- <strong>assuming</strong> the future will be based on the rules and people from the past.</p><p><strong>Every mistake newsmen made 10-15 years ago one can now trace in the hot collision between universities and emerging online education.</strong></p><h3>EDUCATION SKETCH</h3><p><strong>Internet was born in the universities and research centers - regardless of ARPA’s commission it was conceived as an science’ tool of trade. There should be no doubt about a positive effect that it caused for science and learning - but it took a while to adapt, or, pragmatically speaking - scale the net’s capacity to the interest of the education.</strong></p><p>Again, I could only rely on my impressions and sometimes general assumptions that could prove wrong is criticized by an education professional, but I couldn’t escape a seduction to reflect some of the media issues onto education system - because I firmly see and feel important similarities. The deeper and systematic view on those similarities can, I believe, provide an advisory to educators who jump into MOOC practices.</p><p>Is education a mass media (or medium)? Should this be a topic of discussion? In my view - the school and the university is a mass media since The Enlightenment Era, simply because it:</p><p>· <strong>uses</strong> exactly the same chain of instruments - content, packaging, distribution</p><p>· <strong>addresses</strong> an audience that could be clearly defined and quantified</p><p>· <strong>comes</strong> in unified form to masses, but could be targeted to serve smaller scale and specific groups (both within the major pipeline and as a separate product)</p><p>· <strong>uses</strong> a double conversion model that is native for mass media but not exactly as a franchise (schools are selling next level of education to those who can buy, for example)</p><p>· <strong>relies</strong> on “editorial” model of content creation and packaging: schools comprise “universal reporters early grades teachers who can actually cover every basic subject”, “special section editors - teachers with a subject specialization”, and other likes</p><p>· education is a part of the social contract as free press is (at least in democratic society)</p><p>Similar to mass media, the education system comes with nation-wide guarantees and specific legislation, but also could have huge regional and local differences in quality and accessibility. Although differently than a journalist, a teacher bears a specific “social tag” that separates him from other educated people because he is socially entitled to do something.</p><p>The development of the concept of online education came relatively late - about a decade later than the concept of digital mass media. There were earlier attempts to digitize learning - with library access, digital publications and research websites - but the prevailing concept of face-to-face education and book hegemony was putting a brake on the brains of educators. Arrival of YouTube and DSL speeds to the mass user assisted the early experimentators in the next move that was overcoming a «face-to-face» concept. Lynda.com and other professional education courses were closely followed with language services that offered some combination of digital pre-recorded courses with online tests and rosters. Digitalization of SAT, TOEFL, IELTS tests moved a frontier even further into educational domain - and prompted universities to the early experiments with online courses - first, text-based. Again, in the early days of online educations those experiments were generally on-campus, intranet-accessible only - due to the faculty perception of hand-over knowledge inheritance. But the rebels came - first as technologists who couldn’t wait for a school and a university to acknowledge the shift that already was in place started to deliver an quazi-educational content (ted.com), later accreting a more systematic form (udacity.com) and, finally, converting into super-schools and super-colleges - like khanacademy.org and soursera.org. This was so bold and so challenging that the leading universities couldn’t just continue looking at the change indifferently. MIT and Harvard came out with eDX, Stanford followed with their unique project, and other grands are coming - individually, collectively or via established leaders like Coursera or Udacity.</p><p><a href="#_ftnref1">[1]</a> “Information wants to be free” – a quotation from Stewart Brand’s <a href="http://en.wikipedia.org/wiki/Whole_Earth_Review">Whole Earth Review</a> (May 1985, p. 49). His legacy was persistently used by internet prodigies of 90’s to support a free model for news websites.</p><p><a href="#_ftnref2">[2]</a> “State of Media” report, 2007, Worldwide Association of Newspapers – “Among the reporting newspaper companies, only 1,2 percent charge users for a full newspaper website access, 7,6 percent charge for some parts of the websites (archives, business information)”</p><p><a href="#_ftnref3">[3]</a> Future of News debate – term that was coined by <a href="http://www.cjr.org/">CJR</a> during an active phase of newspaper crisis (2007-2009). FoN debate occurred between a “digital gang of four” (Clay Shirky, Jeff Jarvis, Emily Bell and John Paton) and a group of more traditional media scientists and practitioners, including Rupert Murdoch, CJR editor XXX, Technology Review editor Jason Pontin and some others. While digital side was reading a final goodbye to a printed media, the traditionalists were cursing “digital bloom and goof”.</p><p><a href="#_ftnref4">[4]</a> See <a href="http://www.newspaperinnovation.com/index.php/2013/05/03/free-newspapers-in-europe-new-data/">http://www.newspaperinnovation.com/index.php/2013/05/03/free-newspapers-in-europe-new-data/</a> for a free daily circulation figures.</p><p><a href="#_ftnref5">[5]</a> WEF has survived it’s own crisis – in 2010 part of the editors broke with the Forum, creating their very own Global Editors Network (GEN). Although there were other reasons that provoked the split of editor’s community, major claims against WAN-IFRA and WEF were about the outdated approach to the internet development, false understanding of editorial issues in the digital era and lack of technological understanding. The Guardian, El Pais, Le Parisien and some other important media editors lead the split, leaving WEF mostly with the third world issues and personalities.</p><p><a href="#_ftnref6">[6]</a> <a href="http://www.wnyps.com/index.php?History">http://www.wnyps.com/index.php?History</a> - The East Aurora PennySaver was the first PennySaver opened up by RW Publications and was dated February 1, 1961.The first issue was only 24 half-tab pages and was mailed to 6,000 homes. There was a number of subscribtion-based «penny saver papers» during the years if The Great Depression (see - <a href="http://www.pennysaverusa.com/about_us/).">http://www.pennysaverusa.com/about_us/).</a></p><p><a href="#_ftnref7">[7]</a> Bigger/Lesser Loyalty Phenomenon of the Digital Generations – (should be in Marketing Research Review - add)</p><p><a href="#_ftnref8">[8]</a> Monday Note, by Frederic Filloux (find the research name)</p><p><a href="#_ftnref9">[9]</a> (Marketing Review)</p><img src="https://medium.com/_/stat?event=post.clientViewed&referrerSource=full_rss&postId=523f747b136d" width="1" height="1" alt="">]]></content:encoded>
        </item>
    </channel>
</rss>